все о орехах

Виктор орехов капитан кгб


Орехов, Виктор Алексеевич — Википедия

Материал из Википедии — свободной энциклопедии

Текущая версия страницы пока не проверялась опытными участниками и может значительно отличаться от версии, проверенной 23 мая 2019; проверки требуют 2 правки. Текущая версия страницы пока не проверялась опытными участниками и может значительно отличаться от версии, проверенной 23 мая 2019; проверки требуют 2 правки. В Википедии есть статьи о других людях с фамилией Орехов.

Виктор Алексеевич Орехов (р. 1944, Сумы, Украинская ССР) — бывший капитан Пятого управления КГБ СССР, помогавший советским диссидентам.

Срочную службу проходил в пограничных войсках. Учился в Высшей школе КГБ им. Дзержинского, 2 факультет — разведки и контрразведки, выучил турецкий язык.

Работал в Москворецком районном отделе КГБ в Москве (младший оперуполномоченный, звание — лейтенант). Обслуживал Институт текстильной промышленности, работал с иностранными студентами.

Работал в Московском областном Управлении Пятого управления КГБ (идеологическая контрразведка). В качестве поощрения по службе был отправлен в заграничную командировку, неофициально рассматриваемую как отпуск — сопровождал труппу Большого театра СССР в течение более чем двухмесячных гастролей по Японии.

Арестован в августе 1978 года за предупреждения диссидентов об обысках и арестах, судим военным трибуналом, приговорён к 8 годам лишения свободы (по ст. 260, пункт «а»). Следователем по делу Виктора Орехова был Анатолий Трофимов, впоследствии глава московского УФСБ.

Из материалов уголовного дела:

«В январе 1977 года Орехов предупредил о предстоящем аресте Орлова. В феврале 1977 года предупредил о проведении специальных оперативно-технических мероприятии в отношении Щаранского и о предстоящих обысках у Лавута и других граждан. Орехов, зная, что Морозов имеет отношение к изготовлению и распространению антисоветских листовок, разгласил данные о проведении оперативно-технических мероприятий в отношении Морозова, а также в отношении Гривниной и Сквирского. Получаемые от Орехова сведения Морозов передавал своим единомышленникам».

Отбывал наказание в спецзоне для бывших работников правоохранительных органов в Марийской АССР. Из лагеря писал Председателю КГБ Ю. В. Андропову, члену Политбюро Суслову, Генсеку Брежневу, в «Литературную газету».

Вышел из заключения в 1986 году. Трудился рабочим на фабрике, выступал в перестроечной прессе, был членом Демократического союза. В начале 1990-х занимался мелким бизнесом (пошив одежды). В 1991 году журналист Игорь Гамаюнов опубликовал о нём очерк в «Литературной газете».

В 1995 году вновь арестован за хранение пистолета (официально обвинён в «незаконном хранении оружия») и приговорён к трём годам строгого режима[1][2]. По мнению Орехова, расследованием дела снова руководил бывший шеф Виктора Орехова генерал Анатолий Трофимов. Наказание отбывал в зоне для рецидивистов на Урале. Благодаря активному вмешательству общественности и СМИ (в том числе телепрограмме компании НТВ — передача «Герой дня»), через два года Орехов был выпущен на свободу.[источник?]

11 апреля 1997 года, по соображениям безопасности, Виктор Орехов уехал за границу.[3] В настоящее время проживает в США, где живёт под изменённым именем. Зарабатывает на жизнь развозкой пиццы[3]. По словам интервьюировавших его журналистов, считает, что, начни он жизнь сначала, повторил бы тот же путь.

В 2011 году вышла книга Николя Жалло «Виктор Орехов: Диссидент из КГБ»[4].

ru.wikipedia.org

Le dissident du KGB (Диссидент из КГБ). Виктор Орехов.

Le dissident du KGB (Диссидент из КГБ). Виктор Орехов.

Видео,   Сергей Григорьянц о Викторе Орехове,   Доклад Виктора Орехова

Я благодарю автора фильма Николя Жалло за предоставленный мне его русский, до перевода, вариант и разрешение поместить его на сайте.


После съемок этого фильма, Виктор Орехов в целях безопасности переменил место жительства.


О Викторе Орехове. Сергей Григорьянц (Из записок 1987-2005 года).

Примерно в это же время в Москве раскручивалось второе дело Виктора Орехова, в прошлом капитана КГБ из «пятерки», то есть управления занимавшегося политическим сыском внутри страны — в первую очередь интеллигенцией и диссидентами. Прочитав, благодаря своему положению, немало «самиздатской» и «тамиздатской» литературы, услышав несколько выступлений в судах и по радио, а главное – множество разговоров диссидентов между собой – результат прослушки квартир и записи телефонных переговоров, Виктор понял, что честность и самоотверженность, стремление принести пользу и своему народу и своей стране находятся на стороне диссидентов, а не его коллег по КГБ. А поскольку он и сам в «комитет» пришел на работу не для больших заработков, не для власти и выслуги, а для того, чтобы люди жили лучше, порядка в стране было больше, то убедившись в правоте диссидентов начал им помогать, предупреждать по телефону об известных ему обысках и арестах.

Александр Подрабинек пишет, что Орехов был диссидентским Николаем Клеточниковым — осведомителем засланным народовольцами (прямо — Александром Михайловым) в Третье отделение и предупреждавшего их об арестах. На мой взгляд это тщеславный самообман. Он снижает поразительную судьбу и достоинство действий Виктора Орехова до уровня засланного в КГБ провокатора, сводит на нет ту поразительную моральную красоту диссидентского движения, которая и произвела неизгладимое впечатление на нашего профессионального противника и, наконец, косвенно оправдывает и действия КГБ — нашли в своей среде лазутчика и посадили его, а потом — еще раз, уже ни в чем не виновного.

На самом деле Орехов не был лично знаком ни с одним диссидентом, когда начал предупреждать их об обысках, никто и никогда не вербовал его в агенты внутри КГБ, не просил предупреждать о действиях Лубянки. Больше того, в обстановке постоянных провокаций и слухов, диссиденты, особенно в первое время, не доверяли каким-то анонимным предупреждениям. Орехов выбрал для своих предупреждений математика Марка Морозова, который ему (и не без оснований) казался одним из самых искренних и самоотверженных людей в диссидентском мире тех лет. И я уверен, как был уверен и Виктор, — больше года работавший в «Гласности», что не диссиденты, в частности, не Марк Морозов его «посадили». Впрочем, я думаю, что не был прав и Марк, когда говорил мне (мы пару раз с ним оказывались в одной камере в Чистопольской тюрьме), что Орехов был арестован из-за недостаточно аккуратных разговоров Сахаровых в своей хорошо прослушиваемой квартире. На самом деле КГБ не нужны были ни разговоры — неизвестно были ли они в квартире Сахарова, ни телефонные откровения Марка, которые он в качестве оперативника умел гасить, ни даже показания данные уже во время следствия, по слабости, тяжело и внезапно заболевшего в тюрьме Марка Морозова. Виктор был оперативником и хорошо понимал, что когда в КГБ раз за разом срывается несколько операций, производится анализ причин этого, составляется список лиц, знавших об операциях. Список этот неуклонно сокращается и дальше уже нужны только дополнительные материалы для формального суда.

В этом и был без преувеличения подвиг Виктора Орехова, что он точно знал, что впереди у него неизбежный арест, срок, а может быть и смерть. Как раз то, что об Орехове знали Марк Морозов, Андрей Сахаров, несколько других диссидентов, что Марка заставили дать показания об Орехове, может быть и спасло Виктору жизнь. Во всяком случае несколько позже у меня в Боровске (в три года между моими тюрьмами) жил одно время Дима Орлов — сын сидевшего в то время председателя Хельсинкской группы Юрия Орлова. Он мне рассказывал, что в Армении, где они долго жили с отцом, тоже был капитан КГБ, предупреждавший армянских диссидентов. Его нашли выброшенным с балкона, с четвертого этажа из запертой квартиры. Другого сотрудника КГБ, помогавшего диссидентам, отправили в Сибирь в командировку и вернули жене цинковый гроб, запретив его открывать — якобы он погиб при выполнении служебного задания. Надеюсь, он не был сожжен заживо в крематории, как описывает Суворов гибель Пеньковского. Виктор Орехов, конечно, понимал, что судьба сотрудника КГБ помогающего диссидентам, может оказаться страшнее судьбы самих диссидентов. И отважно шел на это.

Сидел Виктор не в нашей зоне, а в лагере для сотрудников спецслужб, хотя скажем Женя Иванов, сотрудник КГБ, решивший что-то продать американцам, сидел у нас (они были большие друзья с Левой Волохонским). Думаю, что Виктору пришлось очень нелегко, но каяться и сотрудничать со своими бывшими коллегами он и здесь не стал. Освободился и организовал какую-то маленькую мастерскую по пошиву одежды. Никто его к правозащитной деятельности особенно не звал, да и он сам не рвался, хоть и сделал доклад на пятой конференции о КГБ (V международная конференция «КГБ: вчера, сегодня, завтра». 11-13 февраля 1995 года. Виктор Орехов. КГБ и спецпсихбольницы.).

Но тут замом директора ФСБ стал генерал Трофимов и Орехов написал в конце 1995 года небольшую статью, кажется, в «Экспресс хронике» о доблестной борьбе генерала Трофимова с диссидентами в СССР и естественности его назначения на столь высокий пост в демократической России. Трофимов тоже хорошо помнивший Орехова решил «доломать» своего бывшего коллегу. Сперва случайный знакомый Виктора оставил у него в сарае неисправный пистолет. Дальше было видно, что Виктор расслабился — может быть и впрямь поверил, что в стране стало лучше.

Его задержали с этим пистолетом и возбудили уголовное дело, которому он не придал никакого значения поскольку знал, что неисправный пистолет не является оружием. Доверился первому попавшемуся адвокату.

То ли меня не было в Москве, то ли я плохо соображал после убийства сына, то ли, не будучи знаком с Виктором, я решил, что если его делом с энтузиазмом занимаются Новодворская и братья Подрабинеки, то мне нечего туда соваться, но пришел я только на его суд. Еще до приговора и ареста Виктора в зале суда я понял чем дело кончится. Адвокатом Орехова, подысканным Подрабинеками, был некий рыжий хмырь, который в марте 1988 года втерся ко мне в доверие и украл присланные из США документы по делу к «Литературной газете» (клеветническая статья Ионы Андронова о «Гласности»). Потом этот же хмырь появился в прокуратуре города Жуковский, после разгрома «Гласности» в Кратово. Видимо, в КГБ даже в советское время была то ли острая нехватка кадров, то ли всех диссидентов считали клиническими идиотами. Увидев его в качестве защитника, я сразу же понял, что Виктор получит максимальный срок. Так и произошло.

К счастью, удалось этого рыжего выродка убрать, тем более, что он и не хотел писать кассационную жалобу. Хотя сразу же выяснилось, что экспертиза пистолета была совершенно незаконной. Цитирую свое письмо того времени Юрию Орлову в США:

«Согласно протоколу изъятия, скрепленному подписями понятых, пистолет имел два номерных знака, к нему имелось 7 пуль, он был упакован в бумажный конверт. Позднее в деле фигурирует пистолет с одним номерным знаком, 8 пуль и конверт другого цвета, скрепленный уже не печатью, но «штампом». Очевидным является то — и на это указывают оба адвоката, – что пистолет дважды перепаковывался (кстати, подписи понятых на конверте тем временем исчезли). Что не исключает, конечно, и его возможной починки. Свидетельские показания Виктора Орехова о неисправности пистолета, которые он давал в суде, не приобщены к делу. Протокол суда до сих пор не предоставлен Орехову на ознакомление, ему не дана законная возможность внести в него свои дополнения».

К счастью, тут же мне удалось уговорить защищавшего всех нас первоклассного юриста Андрея Рахмиловича взяться за дело и убедить Орехова, что было даже практически нелегко – он был арестован и было неизвестно где находится, свиданий с ним не давали, что надо срочно заменить адвоката. В результате кассационного рассмотрения у Виктора из трех лет остался год, из которого он половину уже просидел в следственном изоляторе, тем не менее, на полгода был отправлен в колонию под Челябинском, а выйдя на волю пришел работать в «Гласность». Его собственный кооператив был совершенно разорен. Жена его стала настаивать на выезде в США.

Думаю, что на Виктора достаточно тяжелое впечатление произвела случившаяся тогда достаточно гнусная история в правозащитном сообществе. Однажды мне из одной провинциальной организации прислали документ, который от имени Хельсинкской группы рассылали по стране Людмила Алексеева и Лев Пономарев (тогда он был ее заместителем).

Демократическое движение, озабоченное общими вопросами: характером сформировавшейся русской государственности, ее полумонархической конституцией уже было по всей России практически уничтожено, но еще сохранялось, как остатки 80-х годов, множество замечательных местных правозащитных групп, борющихся с произволом властей каждый в своем регионе, защищающих по мере возможности местных жителей. Разосланный им документ был о том, что по всей России создаются «общественно-государственные» правозащитные организации. Это был первый, но достаточно громкий звонок начала новой компании уничтожения теперь уже и правозащитного движения.

Проект предусматривал финансирование этих организаций губернаторами и мэрами, получение от них же помещений, оборудования и даже оплаты технических сотрудников, а правозащитники в благодарность за это (но в сотрудничестве с правоохранительными органами) должны бесстрашно и абсолютно честно, невзирая на лица, всех их критиковать и исправлять их ошибки.

Я никогда не был членом Хельсинкской группы, поэтому с интересом позвонил Сергею Ковалеву и Ларе Богораз и поинтересовался, как они дошли до жизни такой. Но оказалось, что они ничего об этом не знают: Алексеева и Пономарев рассылают этот проект в тайне от членов Хельсинкской группы. Я сказал, что и сам готов придти на заседание группы. В результате, собрание Алексеевой пришлось провести, не только я, но и Сергей Адамович пытались объяснить, что «общественно-государственных» организаций (да еще правозащитных) в природе не бывает, что все это превратиться в одних местах в покупку правозащитников, в других — в разделение их на удобных и неудобных с новыми преследованиями для непонятливых. И уж во всех случаях — это будут ширмой, прикрывающей истинное положение дел. Сергей Адамович устало и честно, по обыкновению, рассказывал:

– Стал я депутатом Верховного Совета. И как председатель Комитета по правам человека ездил со всеми делегациями заграницу. А творилось в Советском Союзе всякое, повсюду нас встречали митинги протеста то литовцев, то армян, а главное, – русских. Всюду лозунги о том, что в СССР мало что изменилось. И тогда, как правило, вперед выдвигают меня и говорят – «как это ничто не изменилось, вот Ковалев, где он был раньше, а где теперь».

Провели голосование, с небольшим перевесом добились своего Алексеева и Пономарев — уж очень им хотелось получить кабинеты на Старой площади. Не могу поверить, что они не понимали, что делают. Впрочем и многим другим членам воссозданной Хельсинкской группы хотелось как-то вписаться в новую государственную жизнь России.

Но начались возмущенные письма и звонки из многих организаций, получивших эту директиву, и пришлось Алексеевой и Пономареву устраивать большую конференцию с обсуждением этой идеи. Собственно говоря, она ими и планировалась, но как завершающая, победная. Этого не получилось, мощные и здравомыслящие правозащитные группы Рязани, Нижнего Новгорода, Омска выступили резко против. Выступал, конечно, и я, выступал и уже вновь освободившийся и работавший в «Гласности» Виктор Орехов. Мой доклад пропал, но доклад Виктора случайно уцелел (он помещен ниже). Орехов считал, что все это характерный пример работы КГБ, приводил известные ему аналоги. Раздосадованный Лев Пономарев имел наглость при мне подойти к Виктору и сказать:

– А чего это вы выступаете? Вы думаете мы не знаем, где вы служили?

Это человек, не имевший за душой ничего, кроме кухонных разговоров и митингов во славу Ельцина, смел так говорить с одним из лучших людей России.

Виктору трудно было оставлять в России сына (от первого брака) и мать, он успешно работал в «Гласности», формировал и выступал на шестой конференции «КГБ: вчера, сегодня, завтра», но положение его становилось все опаснее, для КГБ он был изменником, а главное правозащитный мир «новой» России не имел ничего общего с тем диссидентским, конца 70-х годов, ошеломивший когда-то Виктора абсолютной чистотой и самоотверженностью, готовностью к подвигу и любовью к России, ради которого он и шел на гибель. И Виктор с моей помощью обратился за эмиграционной визой в посольство США.

Перед отъездом Орехов в «Гласность» привел сержанта милиции, которого когда-то сам же уговорил служить. Тот говорил с отчаянием:

– Приходится уходить. Заниматься поборами и подбрасывать наркотики я не хочу, а без этого мои товарищи мне не верят, считают, что я стукач. А я ведь шел в милицию, чтобы помогать людям…

* * *

Французское телевидение недавно показало фильм об Орехове, разыскав его, скрывающегося под чужой фамилией, в США. Показано, как он подрабатывает разнося пиццу по домам, видны его горечь и обида. Виктор — действительно великий русский человек, подлинный герой, но даже то, что было сказано в фильме теми немногими, кто его помнит и к кому (иногда по наивности) обращались французские журналисты, было не вполне справедливо. И все же слава Богу, что хоть такой фильм и книга, хотя бы во Франции все же есть. А в России он, к несчастью, совсем забыт.

Я ездил с французскими документалистами в пермские зоны и они засняли, но, к сожалению, не включили в свой фильм поразительную сцену — на опушке леса из-под снега торчат немногие кресты — могилы погибших здесь заключенных. И при нас из «десятой» зоны выезжает на лошади мусорщик и выливает еще две бочки с помоями на последние еще видные жалкие деревянные памятники.


Виктор Орехов. Почему я согласен с С. Григорьянцем.

Я не хочу говорить о том, что думают и что предполагают создатели этой полугосударственной комиссии. Я разберу проект, который и показывает к чему нас ведут члены инициативной группы.
Члены Общественного фонда “Гласность” пришли к твердому убеждению НЕ участвовать в учреждении такой комиссии, но я считаю, что не имею права не высказать свое мнение по столь жизненно важной идее, носящейся в правозащитном движении, а кое-где уже и выполняющейся.

Пункт 1 проекта гласит: “Комиссия – общественно-государственная организация”. Откроем ГК РФ. Статья 48 – Понятие юридического лица. В этой статье такого понятия как – общественно-государственная организация – нет, да и быть не может, т.к. создатели проекта прекрасно понимают, что данная комиссия создается как структурное подразделение мэрии г. Москвы на основании статьи 51 Федерального закона Об общественных объединениях, в которой говорится, что общественно-государственные объединения “… создаются и осуществляют свою деятельность в соответствии с нормативными правовыми актами органов государственной власти.”

Доказательством служит следующее:

Пункт 12 г) проекта: “Состав комиссии утверждается мэром г. Москвы”, а в пункте 17 проекта говорится: “Финансирование работы Аппарата комиссии осуществляется Правительством г. Москвы”. Это не только структурное подразделение мэрии, но и правительственное, управляемое непосредственно Ю М. Лужковым и функционирующее на ему! подотчетные деньги.

Такую комиссию, подчиненную власти, заведомо отдающую этой власти на удушение правозащитное движение, правозащитник создать не может. Эту комиссию может создать явный аппаратчик, прожженый чиновник по согласованию с компетентными органами либо страдающий инфантильностью, т.е. детскостью в рассуждениях.
Поэтому я считаю, что истинные правозащитные организации участвовать не имеют право. Если кто-то лично хочет работать в такой комиссии – путь свободен, но при этом такой человек станет в лучшем случае рядовым чиновником и должен забыть для себя имя правозащитник.

Раньше КГБ вводил в различные правозащитные организации и группы свою агентуру, вербовал ее среди их членов и окружения, чтобы не только знать обстановку и намерения, но и влиять на решения и действия этих организаций и групп, дабы они нанесли власти, чиновникам, наименьший вред. Теперь этого делать не надо, деятельность правозащитников будет оплачиваться властью и, естественно, ею же регулироваться. А на основании пункта 9 проекта и Закона РФ “О государственной тайне”, который упоминается в этом же пункте, частью правозащитной деятельности будет заниматься и выполнять ее ФСБ г. Москвы во главе с генералом Трофимовым. За такую комиссию он будет голосовать двумя руками, тем более, что не надо тайно с кем надо встречаться, т.к. на основании п. 8 проекта “по вопросам своей деятельности…” его “…вправе беспрепятственно посещать…” члены комиссии и привлеченные ею любые лица.

“Яблоко”, членами которого являются такие разные люди как Явлинский, Лукин, Щур и др. не хочет идти на поводу у существующей власти, не хочет с ней сотрудничать, а правозащитники толпой, целыми организациями (инициативную группу представляет ряд организаций) спешат сотрудничать с властью, на счету которой масса нарушений прав человека, законов и Международных соглашений.

Привлекая в такие комиссии правозащитников власть заботится прежде всего о своей легитимности, а затем о подчинении и постепенном уничтожении правозащитного движения. Власть явно покупает правозащитников, чтобы потом сказать: “Вместе с нами работают и нас поддерживают известные правозащитники, а против выступают “самозванцы” и “отщепенцы”, своими действиями порочащие Россию.”

Может ли кто-либо представить в таких комиссиях при Ельцине В. Буковского, при губернаторе г. Омска – Ю. Шадрина, при мэре Лужкове – кого-либо из Подрабинеков или А. Марченко, земля ему пухом?
Какие доклады в международные организации пропустит власть? Типа: “Есть отдельные недостатки, но в общем и целом…” Ничего другого за выделенные ею деньги не будет.

Неужели до сих пор не прошла эйфория 1991-92 г.г.? Неужели по прошествии 5 с лишним лет не видно, кто и как правит бал? Создание таких комиссий и выполнение подобных идей привело к тому, что народ стал говорить: “Вот что наделали демократы!” Подобное сотрудничество с властью привело Россию к расстрелу из танков Парламента, к страшным чеченским событиям, к коррупции чиновников от власти, к обнищанию народа и обогащению “демоклатуры”, как прекрасно выразился Буковский, к высочайшей смертности и унижениям в местах лишения свободы (КПЗ, СИЗО, тюрьмах и лагерях), к почти абсолютной вседозволенности работников судебно-правовой системы и ко многому другому, что делается непосредственно под руководством существующей власти.

И еще один вопрос. Кто вел дела на Ковалева, Орлова, Якунина и других правозащитников? Нынешний директор ФСБ по г. Москве и МО А.В. Трофимов, более чем тесно сотрудничающий с Ю. М. Лужковым.
С такой властью ОФ “Гласность”, который я представляю, сотрудничать не имеет ни малейшего желания. Мы от этой власти можем только требовать и требуем соблюдения прав человека, выполнение законов, соответствующих международному праву, соблюдения общечеловеческих принципов с помощью общественности, СМИ и международных организаций.

С легкой руки инициативной группы уже идут победные отчеты о создании таких комиссий, о проведении конференций, в который, как в Челябинской области, будет участвовать 600-800 правозащитников-делегатов. Сколько же их там всего? По Алексееву А.В. Челябинская область живет в высшей стадии демократии. С таким количеством правозащитников не могут быть нарушены права человека, законы, экология. На каждом судебном процессе там присутствует, видимо, по нескольку правозащитников, а, возможно, там
следователи, прокуроры и судьи являются правозащитниками? Пора всем нам ехать туда на учебу. Как все это знакомо, победные реляции, выполнение и перевыполнение планов и ни одного конкретного выигранного до конца правозащитниками Челябинска дела. А на мой взгляд Челябинскую область давно уже пора посетить комиссиям международных организаций, в том числе и ОБСЕ, потому что года не прошло как в Челябинск не дали возможности выехать из Москвы для беседы со мной немецкому телевидению.

Я твердо убежден, что от этой власти правозащитники обязаны требовать выполнения ею же изданных законов, а не сотрудничать с ней. Кроме того, пора бы уже серьезно задуматься над вопросом: “А нужна ли нашему народу именно такая власть?”

Опубликовано на сайте: 12 мая 2012, 21:22

RSS комментариев

Комментировать

grigoryants.ru

Орехов, Виктор Алексеевич — Википедия

Материал из Википедии — свободной энциклопедии

В Википедии есть статьи о других людях с фамилией Орехов.

Виктор Алексеевич Орехов (р. 1944, Сумы, Украинская ССР) — бывший капитан Пятого управления КГБ СССР, помогавший советским диссидентам.

Биография

Срочную службу проходил в пограничных войсках. Учился в Высшей школе КГБ им. Дзержинского, 2 факультет — разведки и контрразведки, выучил турецкий язык.

Работал в Москворецком районном отделе КГБ в Москве (младший оперуполномоченный, звание — лейтенант). Обслуживал Институт текстильной промышленности, работал с иностранными студентами.

Работал в Московском областном Управлении Пятого управления КГБ (идеологическая контрразведка). В качестве поощрения по службе был отправлен в заграничную командировку, неофициально рассматриваемую как отпуск — сопровождал труппу Большого театра СССР в течение более чем двухмесячных гастролей по Японии.

Арестован в августе 1978 года за предупреждения диссидентов об обысках и арестах, судим военным трибуналом, приговорён к 8 годам лишения свободы (по ст. 260, пункт «а»). Следователем по делу Виктора Орехова был Анатолий Трофимов, впоследствии глава московского УФСБ.

Из материалов уголовного дела:

«В январе 1977 года Орехов предупредил о предстоящем аресте Орлова. В феврале 1977 года предупредил о проведении специальных оперативно-технических мероприятии в отношении Щаранского и о предстоящих обысках у Лавута и других граждан. Орехов, зная, что Морозов имеет отношение к изготовлению и распространению антисоветских листовок, разгласил данные о проведении оперативно-технических мероприятий в отношении Морозова, а также в отношении Гривниной и Сквирского. Получаемые от Орехова сведения Морозов передавал своим единомышленникам».

Отбывал наказание в спецзоне для бывших работников правоохранительных органов в Марийской АССР. Из лагеря писал Председателю КГБ Ю. В. Андропову, члену Политбюро Суслову, Генсеку Брежневу, в «Литературную газету».

Вышел из заключения в 1986 году. Трудился рабочим на фабрике, выступал в перестроечной прессе, был членом Демократического союза. В начале 1990-х занимался мелким бизнесом (пошив одежды). В 1991 году журналист Игорь Гамаюнов опубликовал о нём очерк в «Литературной газете».

В 1995 году вновь арестован за хранение пистолета (официально обвинён в «незаконном хранении оружия») и приговорён к трём годам строгого режима[1][2]. По мнению Орехова, расследованием дела снова руководил бывший шеф Виктора Орехова генерал Анатолий Трофимов. Наказание отбывал в зоне для рецидивистов на Урале. Благодаря активному вмешательству общественности и СМИ (в том числе телепрограмме компании НТВ — передача «Герой дня»), через два года Орехов был выпущен на свободу.[источник?]

11 апреля 1997 года, по соображениям безопасности, Виктор Орехов уехал за границу.[3] В настоящее время проживает в США, где живёт под изменённым именем. Зарабатывает на жизнь развозкой пиццы[3]. По словам интервьюировавших его журналистов, считает, что начни он жизнь сначала, повторил бы тот же путь.

В 2011 году вышла книга Николя Жалло «Виктор Орехов: Диссидент из КГБ»[4].

Фильмография

Ссылки

Примечания

wikipedia.green

Орехов, Виктор Алексеевич - это... Что такое Орехов, Виктор Алексеевич?

В Википедии есть статьи о других людях с такой фамилией, см. Орехов.

Виктор Алексеевич Орехов (р. в 1944 г. в городе Сумы (Украина)) — бывший капитан Пятого управления КГБ СССР, помогавший советским диссидентам.

Биография

Срочную службу проходил в пограничных войсках. Учился в Высшей школе КГБ им. Дзержинского, 2 факультет — разведки и контрразведки, выучил турецкий язык.

Работал в Москворецком районном отделе КГБ в Москве (младший оперуполномоченный, звание — лейтенант). Обслуживал Институт текстильной промышленности, работал с иностранными студентами.

Работал в Московском Областном Управлении Пятого управления КГБ (идеологическая контрразведка). В качестве поощрения по службе был отправлен в заграничную командировку, неофициально рассматриваемую как отпуск — сопровождал труппу Большого театра СССР в течение более чем двухмесячных гастролей по в Японии.

Арестован в августе 1978 года за предупреждения диссидентов об обысках и арестах, судим военным трибуналом, приговорён к 8 годам лишения свободы (по ст. 260, пункт «а»). Следователем по делу Виктора Орехова был Анатолий Трофимов, впоследствии глава московского УФСБ.

Из материалов уголовного дела:

«В январе 1977 года Орехов предупредил о предстоящем аресте Орлова. В феврале 1977 года предупредил о проведении специальных оперативно-технических мероприятии в отношении Щаранского и о предстоящих обысках у Лавута и других граждан. Орехов, зная, что Морозов имеет отношение к изготовлению и распространению антисоветских листовок, разгласил данные о проведении оперативно-технических мероприятий в отношении Морозова, а также в отношении Гривниной и Сквирского. Получаемые от Орехова сведения Морозов передавал своим единомышленникам».

Отбывал наказание в спецзоне для бывших работников правоохранительных органов в Марийских лагерях. Из лагеря писал Председателю КГБ Ю. В. Андропову, члену Политбюро Суслову, Генсеку Брежневу, в «Литературную газету».

Вышел из заключения в 1986 году. Трудился рабочим на фабрике, выступал в перестроечной прессе, был членом Демократического союза. В начале 1990-х занимался мелким бизнесом (пошив одежды).

В 1991 году журналист Игорь Гамаюнов опубликовал о нём очерк в «Литературной газете».

В 1995 году вновь арестован за хранения муляжа пистолета (официально обвинен в «незаконном хранении оружия») и приговорён к трём годам строгого режима.[источник не указан 674 дня] По мнению Орехова, расследованием дела снова руководил бывший шеф Виктора Орехова генерал Анатолий Трофимов. Наказание отбывал в зоне для рецидивистов на Урале. Благодаря активному вмешательству общественности и масс-медиа (в том числе телепропрограмме кампании НТВ — передача «Герой дня»), через два года Орехов был выпущен на свободу.

11 апреля 1997, по соображениям безопасности, Виктор Орехов вынужден был уехать за границу.[1] В настоящее время проживает в США, где живёт под изменённым именем. Зарабатывает на жизнь развозкой пиццы[1]. По словам интервьюировавших его журналистов, считает, что начни он жизнь сначала, повторил тот же путь.

Источник

Фильмография

Примечания

dic.academic.ru

Искушение правдой

Куда привело бывшего капитана КГБ Орехова «стремление к душевной открытости»

 

Игорь Гамаюнов

Виктор Орехов и французский режиссер Николя Жалло

Орехов с женой Надей

Игорь ГАМАЮНОВ
(Отрывок из документальной повести)


Я не видел Виктора Орехова 15 лет. Нет, пожалуй, уже 16. А тут звонят мне в редакцию. Спрашивают: готов ли я рассказать об Орехове? «Кому?» — уточняю. Режиссеру документальных фильмов, приехавшему из Парижа. Но есть ли повод? Да, есть. Пропавший Орехов нашелся. Точнее — его нашли. Искали же его французские журналисты, изучающие диссидентское движение в России. «Мы вам его покажем, — пообещали, — он у нас снят...» И я стал вспоминать всё то, что знал об этом незаурядном человеке, которого диссиденты считают героем, а сослуживцы — предателем.

 

…Жизнь Виктора Орехова, бывшего капитана КГБ, в очередной раз резко изменилась в конце 80-х. Вернувшись из заключения, он написал в редакцию письмо, оказавшееся на моем столе. А потом пришел. Сел в кресло. Стал рассказывать.

В его жизни, казалось, уже было всё: обольщение романтикой работы в КГБ. Жестокое разочарование. Помощь диссидентам и 8 лет лагерей за нее. Любовь к девушке, которая стала его женой после его возвращения. И вот, после моих очерков о нем, опубликованных в «Литгазете» и в журнале «Юность», после снятых о нем документальных фильмов, — обрушилась на него еще и всероссийская известность. А следом — новая судимость.

Есть что-то загадочное в его судьбе — какая-то, как сказали бы психологи, особая доминанта. Врачи, обследовавшие его в 80-х, перед первой судимостью, в Институте имени Сербского, признав здоровым психически, отметили «некоторый инфантилизм, проявившийся в стремлении к душевной открытости».

Из приговора Симоновского межмуниципального (районного) суда г. Москвы:

«Орехов приобрел у неустановленного лица огнестрельное оружие, не имея соответствующего разрешения.

Пояснил, что хранил в качестве пугача.

Ранее судимый.

Осужден 21.07.95 по ч. 1 ст. 218 УК РСФСР к 3 годам лишения свободы с отбыванием наказания в исправительно-трудовой колонии строгого режима».

 

Из интервью с женой Виктора Орехова — Надеждой:

— Моя версия — это провокация спецслужб… Пистолет принес в пакете малознакомый Виктору человек, попросил сохранить… Виктор однажды соблазнился — взял пистолет с собой в качестве пугача, потому что возвращаться ночью по Москве сейчас опасно… Особенно — предпринимателю… У Виктора — небольшое швейное производство, и на него не раз наезжали… Почему не зарегистрировал оружие?.. А кто бы ему дал разрешение? У него же судимость!

Из речи адвоката Андрея Рахмиловича при повторном рассмотрении дела в Мосгорсуде:

…Осужден человек, перед которым общество в большом долгу, — ведь те 8 лет он пробыл в местах лишения свободы за сопротивление тоталитарному режиму.

…Он не обращался за формальной реабилитацией, потому что уже считал себя реабилитированным самим развитием событий.

…Симоновский межмуниципальный суд обязан был отложить рассмотрение настоящего дела, дав возможность Орехову решить вопрос с оформлением реабилитации… Суд же назначил ему как рецидивисту 3-летнее наказание в колонии строгого режима.

 

«Я был закоренелым коммунистом»

Виктор Орехов стал мечтать о разведработе, когда служил в погранвойсках. Учился в Высшей школе КГБ в конце 60-х. Он, по его словам, тогда был «закоренелым коммунистом». Убежденным, что светлое будущее совсем близко.

Потом, пытаясь понять природу своего фанатизма, Орехов вспоминал: жили они на Украине в семье деда, на хуторе Орехово, под Путивлем, в Сумской области. Дед был первым председателем первого в тех местах колхоза. К тому же многодетным отцом — 8 детей. Деда уважали за трудолюбие. Он считался принципиальным — трое из восьми его детей умерли от голода.

Уже взрослым Орехов узнал, что его второй дед был кулаком. Под Путивлем у него отобрали дом, землю, скот, а самого с детьми отправили в Сибирь. Там он и успокоился навсегда. Один из его сыновей выжил и, вернувшись, женился на председательской дочке, но семейная жизнь не заладилась — рос Виктор без отца. Братья матери стали профессиональными военными. Они нравились ему выправкой, веселым нравом. От них ему передалась вера: все переживаемые народом трудности временны. Вот скоро построим коммунизм… Только бы не мешали строить.

В органы госбезопасности Виктор пошел выявлять мешающих. Главным из мешающих, как он тогда считал, были не коррупционеры и взяточники, а — диссиденты, распускающие о нашей стране клеветнические слухи. Его дотошность граничила с занудством. Ну прочитал он в самиздате, потом слышал, как пересказывали, будто в Липецке капуста под снег ушла. А неубранный хлеб, подумать только, сожгли. Ведь уверен был: клевета. На том бы и остановиться. Нет, задумал проверить. У него был отличный источник информации — два десятка общежитий лимитчиков. Поехал, походил по коридорам, нашел липецких. Но… не получилось опровержения. Подтвердили: да, под снегом капуста. И хлеб сожгли. Значит, не врет самиздат? Но почему молчат газеты?

И еще одна особенность тогдашней жизни удивляла Орехова. Те, кто читал и передавал другому диссидентскую литературу, — в общем-то не очень боялись. Орехов видел: люди, прозванные в прессе диссидентами, готовы ради правды — на всё. И чем больше он всматривался в них, тем больше они ему нравились. Но работать капитан Орехов продолжал. Собирал информацию через агентурную сеть. Вел профилактические беседы. Выезжал с опергруппой на обыски.

Однажды искали тетрадь со стихами, известными, по донесению агента, как порочащие наш строй. Автор стихов стоял тут же, в комнате, среди развала книг и рукописей. Тетрадь попала в руки Орехову. Он пролистал ее, мельком вчитываясь, понял, что это она, взглянул на хозяина. Тот был бледен, но взгляда не отводил. Орехов еще раз полистал и протянул ее хозяину, пробормотав: «Это нам не нужно, кинь вон туда». И тетрадь сгинула в кипе просмотренных уже бумаг. Кажется, с этого момента он понял, что этим людям надо помогать.

…А вскоре в квартирах, где намечался обыск, стали раздаваться телефонные звонки. Незнакомый голос предупреждал: уберите компромат, завтра к вам придут.

 

Разглашение гостайны

Об этом человеке по фамилии Морозов знали: инженер, 45 лет. Общается с известными правозащитниками. Распространяет солженицынский «Архипелаг ГУЛАГ». На него было заведено ДОП (дело оперативной проверки). В тот день Морозов позвонил знакомому, работавшему в институтской фотолаборатории. В разговоре мелькнуло: «Привезу «Сказку», нужно снять копию». («Сказкой» называли «Архипелаг ГУЛАГ».) За обоими выехали две машины.

Орехов был в машине, когда инженер Морозов вышел из дома. На предложение пройти в машину сказал довольно спокойно: «А зачем, собственно?..» Он и в кабинете, на собеседовании, не особенно волновался. Коллега Орехова, старший по чину, вел разговор напористо:

— Мы знаем, что у вас в портфеле. Рекомендуем всё рассказать.

— А откуда знаете? Телефон прослушивали?

— Ну, совсем не обязательно.

Тогда считалось неудобным сознаваться в этом грехе.

Разговор не клеился, и старший по чину оставил Орехова одного — вести профилактическую беседу. Цель — попытаться склонить Морозова к сотрудничеству. Орехов понимал: попытка безнадежная. Морозов уверен: ничего противоправного ни он, ни лаборант не совершили. Кто доказал, что «Архипелаг» — клевета? Чьим решением запрещена книга? Орехову это бесстрашие импонировало.

— Ну если вы рассчитываете на мою откровенность, — сказал ему Морозов, — зачем меня считать дураком?! Ведь о том, что я выхожу из дома с «Архипелагом», знал только лаборант, и только — по телефону.

Орехов признался: да, телефон прослушивается. Это было началом разглашения государственной тайны — такая статья Уголовного кодекса будет потом ему инкриминирована.

Затем он стал встречаться с Морозовым по-приятельски: тот снабжал Орехова правозащитной литературой. Подолгу разговаривали. Кое-что Орехов записывал: он полагал, что сможет из этих заметок составить объективную характеристику правозащитного движения. Верил, что убедит — нет, не своих непосредственных начальников, а высшее руководство КГБ и страны, что диссиденты — не враги народа, они хотят добра своей стране.

Орехов хорошо знал всех единомышленников Морозова: уже тогда они были известны как Хельсинкская группа. Орлов, Подрабинек, Щаранский, Слепак — все они свободно говорили (и писали в открытых письмах) о невыполнении у нас Хельсинкских соглашений по правам человека.

 

Из материалов уголовного дела:

…В декабре 1976 года Орехов сообщил Морозову о предстоящем обыске у гражданина Слепака; зимой 1977 года — данные о лице, сотрудничавшем с органами КГБ; весной 1978 года — данные о другом лице, также сотрудничавшем с органами КГБ.

В январе 1977 года Орехов предупредил о предстоящем аресте Орлова, в феврале 1977 года — о проведении специальных оперативно-технических мероприятий в отношении Щаранского и о предстоящих обысках у Лавута и других граждан.

Орехов, зная, что Морозов имеет отношение к изготовлению и распространению антисоветских листовок, разгласил данные о проведении оперативно-технических мероприятий в отношении Морозова, а также в отношении Гривниной и Сквирского. Получаемые от Орехова сведения Морозов передавал своим единомышленникам…

 

Служебное расследование

В то, теперь уже запредельно далекое время Виктор познакомился с нынешней своей женой — Надей. Она мелькнула тогда в его странной, сумбурной жизни рыжим бликом, юная красавица, тайком печатавшая на машинке запретные стихи. Появилась она в одной из диссидентских групп — в компании Деда (прозвище Владимира Ильича Сквирского): кто-то позвал, сказав, что у Деда есть уникальная коллекция авторской песни.

Ходили здесь по рукам фотокопии Солженицына и Джиласа. Обдумывали свой подпольный журнал «Поединок» — с двойной, контрастной информацией из западной и советской прессы об одних и тех же событиях. Прорабатывали отпечатанное на папиросной бумаге руководство: как держаться на допросах. Не верилось, что дойдет до этого. Но аресты начались. И как-то Дед сказал Наде: нужно познакомиться с одним человеком. Он работает там, у него информация об обысках, будешь сообщать…

Морозов познакомил их у себя на кухне. Надежда знала о Викторе одно: человек оттуда. Всех, работающих в той организации, она считала одинаково коварными. А вдруг, думала, и Дед, и Морозов обмануты им?

Пили чай. Разговор не шел. Виктор терялся в предположениях: не верит ему? Заговорил о том, что в КГБ работают разные люди: есть совестливые, спиваются, растравляют язву желудка, чтобы по нездоровью уйти; есть, конечно, равнодушные исполнители; есть карьеристы, зарабатывают звездочки на сломанных судьбах… Есть отчаянные… Только нужно заглянуть в душу, чтобы понять…

Они встретились еще раза два — ходили в кино. Как-то она спросила с улыбкой: не разыграл ли он ее? Не верилось ей уже, что он оттуда. В подъезде под тусклой лампочкой показал ей настоящее удостоверение и два липовых, которыми чаще всего пользовался. По одному он был сотрудником какого-то НИИ, по другому — следователем МУРа. И они расстались, не подозревая, что расставание не на день, не на неделю — на 13 лет.

…Из отпуска Орехова отозвали на неделю раньше. Сказали: много работы. В первый же день в коридоре столкнулся с группой своих — шли плотной толпой, лица отрешенные. Прошелся по кабинетам. В разговорах «про жизнь» спросил, между прочим, куда это такой толпой двинулись сотрудники. «Да к Сквирскому, — ответили ему. — Там мероприятие «Т» (установка прослушивающей аппаратуры). Виктор мысленно ахнул: сколько же народу теперь у Деда погорит из-за одних разговоров!.. Он взглянул на часы и пошел к выходу. На улице резко свернул в проходной двор. Подождал. Хвоста не было. Позвонил из телефона-автомата Морозову.

— Где Сквирский?

— Должен завтра приехать.

— Кто у него дома?

— Никого.

— Теперь там будет хорошая вентиляция. Боюсь — простудится.

Повесил трубку. Возвращаясь, подумал: не слишком ли большой группой поехали его коллеги к Сквирскому? Еще ведь технарей прихватить надо. Но чем больше народу, тем труднее соблюсти режим секретности. А вдруг это мероприятие — фикция, попытка проверить, через кого уходит информация? И он, Орехов, впопыхах проглотил наживку? Телефонный разговор с Морозовым, конечно, остался на пленке.

Несколько дней Орехов выжидал. Заметил: ему не дают сводок. Он знал, где лежат сводки, хватило нескольких минут пролистать. Ни в одной ни слова о мероприятии «Т» у Сквирского. Обычно после установки оборудования информация начинает поступать на второй, в крайнем случае, на третий день. Может, Сквирский не вернулся? Позвонил ему. Трубку сняли, в нее ворвался гул голосов: квартира как всегда битком набита. Так. Всё ясно. Мероприятия «Т» не было. Пущена ложная информация. Цель — проследить ее путь. Значит, его, Орехова, уже разрабатывают.

…Шел 1978 год. Судил Орехова трибунал. Процесс был закрытым. Осудили на 8 лет. Все 8 он отсидел — от звонка до звонка. Ни в нашей, ни в зарубежной печати об этом процессе не сообщалось.

 

Встреча на Кропоткинской

Он не знал, что стал в диссидентских кругах легендой. О нем ходило несколько версий. Одни утверждали, что его навсегда погребли в психушке. Другие — будто он, искалеченный в лагерях, умер мучительной смертью. Третьи предполагали: он освободился, но живет замкнуто. А потом, после публикации в «Литгазете» моего очерка, — ему позвонили. И позвали на Кропоткинскую.

Я видел их встречу. Был март 1991-го. Орало воронье на бульваре у метро, где возле киосков с мороженым бородатые юноши продавали с лотков свободную прессу. Там, на подтаявшем сугробе, прижатый толпой к газетной витрине, Виктор рассказывал о лагерных годах.

—…Так это вы мне звонили перед обыском? — спрашивали его.

—…Был ли кто-нибудь среди ваших коллег, кто так же помогал диссидентам?

—…Я вспомнил: у меня на обыске вы отдали мне тетрадь со стихами. Только тогда у вас не было бороды.

Он стал известен. О нем писали. Его снимали. Приглашали на международные конференции «КГБ — вчера, сегодня, завтра». Выступал он всегда напористо, четко и очень искренне, потому что слишком хорошо знал, от чего мы должны отказаться, чтобы времена ГУЛАГа не повторились… А как-то позвонил мне, обескураженный:

— Тут со мной такая нелепость приключилась. Взял с собой чужой пистолет вместо пугача, а милиция остановила, нашла. Дело завели…

На суд, правда, он поехал не очень волнуясь: верил — разберутся. Накажут условной мерой. Не лишать же свободы за это. Но его лишили. На 3 года. Арестовав в зале суда.

Весть об этом немедленно разнеслась по телефонным проводам. Все те, кто его знал, кто помнил о его помощи, те, кто оценил его 8-летнюю неволю как подвиг во имя правды, — вышли на Лубянку с плакатами: «Свободу Виктору Орехову!»

В конце концов (спустя год!), вышел указ президента России о помиловании Орехова.

Через несколько месяцев он уехал из России. Никто не знал, куда именно.

 

… И вот спустя 16 лет приезжают ко мне в редакцию французские журналисты. С киноаппаратурой. Я спросил у режиссера Николя Жалло, где сейчас Орехов.

— Далеко, — улыбаясь, сказал Николя. — Где-то в Калифорнии, точнее сказать не могу. Виктор просил не говорить. Опасается.

— Чего?.. Всё же изменилось…

— Он считает, что не всё.

— Как он живет? На что?

— У него маленький автомобиль. Он развозит пиццу.

Через месяц Николя прислал мне из Парижа диск с фильмом. Я увидел и этот автомобиль, и выходящего из него с коробками пиццы Виктора. Потом в кадре возник каменистый берег какого-то озера и — Орехов с удочками. Морщась в улыбке, он говорил, как бы оправдывая свое мальчишеское увлечение рыбалкой:

— А чем мне здесь еще увлекаться…

И вдруг добавил:

— Я здесь вообще как рыба, попавшая в аквариум.

…Как же ему там, в неизвестном мне калифорнийском городке, тесно и тоскливо, подумал я.

Фото из архива

Полностью повесть Игоря Гамаюнова «Искушение правдой» можно прочесть в его недавно вышедшей книге «Бог из глины». Изд-во МИК. 2013 г.

novayagazeta.ru

Наш человек в КГБ. Диссиденты

Наш человек в КГБ

В детстве у нас дома всегда было много книг. Папа тщательно собирал библиотеку, и после его получки мы обычно заходили в книжный магазин за покупками. Среди прочих книг стоял у нас на полке двухтомник Николая Морозова «Повести моей жизни». Я зачитывался воспоминаниями этого народовольца – смелого, искреннего, немного наивного и абсолютно героического. Меня тогда восхищали мужество народовольцев и та непринужденность, с которой они жертвовали своими и чужими жизнями ради светлого будущего. Что делать, очарованию зла поддаются даже взрослые люди, чего же требовать от юности? Но как-то, в десятый, наверное, раз перечитывая мемуары, я вдруг обратил внимание, что при покушении на царя, устроенном Степаном Халтуриным в Зимнем дворце, погибли одиннадцать военнослужащих – солдат и нижних чинов российской армии, пятьдесят шесть человек были ранены. Вопрос о ценности жизни смутил меня: стоят ли эти жертвы жизни одного человека, пусть даже и царя?

Прозрение было быстрым, но один персонаж из террористической организации «Народная воля» еще долго волновал меня. Николай Клеточников, скромный чиновник из провинции, в 1879 году устроился писарем в Третье отделение Собственной Его Императорского Величества Канцелярии, будучи агентом исполнительного комитета «Народной воли». Имея доступ к секретной полицейской информации, он полтора года предупреждал народовольцев о предстоящих обысках, арестах, слежке и других акциях полиции против революционеров. Закончилось это все арестом, судом и скорой смертью в тюрьме.

Героическая история XIX века повторилась столетие спустя. Свой осведомитель появился у диссидентов в КГБ – аналоге Третьего отделения. Примерно с середины 1976 года в московской диссидентской среде начала распространяться информация о предстоящих арестах и обысках. Приносил эти сведения Марк Морозов – лет пятидесяти математик с грустными глазами за невероятно толстыми стеклами очков. Был он маленький, суетливый, многословный, со скрюченными от полиартрита пальцами и очень болезненным видом. Особым доверием у московских диссидентов он не пользовался. Некоторые шарахались от него, как от стукача или двойного агента, – откуда, в самом деле, у Морозова могла быть такая информация, как не от КГБ? А если у него тесные отношения с КГБ, то от такого человека лучше держаться подальше. Источник своей осведомленности Морозов не раскрывал. Двери некоторых диссидентских домов закрылись перед ним.

Между тем предсказания его удивительным образом сбывались. Предупрежденный об аресте Юрий Орлов в феврале 1977 года сбежал от слежки и целую неделю скрывался от КГБ, прежде чем его арестовали. Предупрежден об аресте был и Алик Гинзбург, но информацией этой он не воспользовался. И так поступал не он один. Надо сказать, диссидентское движение меньше всего походило на революционное. В шпионские игры диссиденты не играли, дорожили открытостью протеста и законностью своих требований. Такова была общая позиция. Поэтому информацию, приходящую от Морозова, чаще всего учитывали, но никаких специальных мер предосторожности не предпринимали. Встречались, разумеется, и исключения. Некоторые азартные и не слишком занятые в открытой диссидентской деятельности люди с восторгом относились к инсайдерской информации. Они чувствовали себя серьезными игроками в захватывающей и острой борьбе с КГБ.

Я некоторое время колебался. Образ Клеточникова все еще стоял у меня перед глазами. Мне казалось совершенно неразумным не воспользоваться преимуществами, которые давало владение достоверной информацией из госбезопасности. С другой стороны, почти все наши действия были настолько открытыми, что игры в разведчиков совершенно не соответствовали стилю нашей деятельности – публичному противостоянию государственной системе. К тому же интуиция подсказывала, что игра с КГБ может иметь непредсказуемые последствия, а утечкой секретной информации можем воспользоваться не только мы, но и они. Вдобавок ко всему Марк Морозов казался человеком, с которым нельзя иметь серьезных дел.

Он и в самом деле был безалаберен. Источник в госбезопасности он называл Клеточниковым и иногда говорил об этом вслух, что мог засечь КГБ. Однажды Морозов пришел к активисту еврейского движения Владимиру Слепаку и в присутствии посторонних сказал, что либо у него будет обыск, либо он будет арестован. Кто-то из присутствовавших был стукачом; он в тот же день позвонил в Комитет, что Слепак предупрежден.

Неосмотрительность Морозова – это было еще полбеды. Другая половина состояла в том, что диссиденты, не доверявшие Морозову, не слишком беспокоились о безопасности Клеточникова. Да и что беспокоиться, если это скорее всего миф? Разговоры о Клеточникове не могли не попасть под прослушки и, конечно, попали.

Клеточников, Клеточников, Клеточников. Миф это, хитроумная чекистская игра или реальный человек – наш крот в КГБ? Никто этого точно не знал.

Информация между тем продолжала поступать. Тот, кто не отказывался говорить с Морозовым или его посредниками, мог что-то узнать о себе. Когда у КГБ сорвался план по выдворению меня из страны, это надо было как-то объяснить своим сотрудникам. Ведь, по официальной версии, все диссиденты были связаны с Западом и мечтали только об одном – уехать туда. Теперь официальная версия нуждалась в объяснении. Клеточников сообщил, что сотрудникам центрального аппарата КГБ и Московского областного управления объясняют, что Подрабинек остался в СССР по заданию эмигрантского Народно-трудового союза, чтобы вести провокационную деятельность во время летней Олимпиады 1980 года в Москве.

В конце декабря 1977 года Клеточников передал, что против меня возбуждено уголовное дело по статье 1901 УК РСФСР. Следственное дело передано из Московского УКГБ в областную прокуратуру. Новостью для меня эта информация, конечно, не стала и только ясно обозначила мое ближайшее будущее.

Непрекращающийся поток информации от Клеточникова неизбежно вел к тому, что источник в конце концов будет раскрыт. Слишком долго так продолжаться не могло, информация оставляла много следов. Да и сам Клеточников терял осторожность.

В мае 1978 года, за несколько дней до начала суда над Юрием Орловым, Клеточников передал через Морозова пропуск на процесс. Это было ценно само по себе, как зримое доказательство того, что политические процессы по сути закрыты для широкой публики. Однако эту маленькую розовую карточку использовали по-другому.

Восемнадцатилетняя Марина Серебряная, еще не засвеченная в КГБ, прошла по нему в зал суда в первый день процесса, взяв с собой в дамской сумочке диктофон. Некоторое время она слушала процесс, но затем каким-то необъяснимым образом ее все-таки вычислили. Два молодых чекиста вывели ее из зала суда и около часа держали в какой-то комнате под присмотром одного из них. Он обыскал ее сумочку, но не забрал диктофон, не заметить который было совершенно невозможно. Потом вернулся второй, и на его вопрос, откуда у нее пропуск, ничего не знавшая о Клеточникове Марина ляпнула, что получила его «от одного из вас». Ее спросили, от кого именно, и она придумала фамилию Белов – то ли сочинив на ходу, то ли вспомнив, что слышала краем уха эту фамилию в связи с нашим «выездным» делом.

Чекисты ничего не сказали, но через некоторое время привели в комнату придуманного ею человека! Впоследствии Серебряная так описала этот эпизод: «Через небольшое время возвращаются с дядькой постарше, высоким, толстым, гладко бритым, коротко стриженным и совершенно от ужаса сизым. Никогда в жизни ни до, ни после этого случая я не видела, чтобы человек весь крупно дрожал и колебался, как кисель в кастрюле. Привели его ко мне, беднягу, и спрашивают: этот, мол? Здесь было легко – никогда прежде этого человека не видела. Его увели, а меня некоторое время спустя просто отпустили. Выходила я из основных дверей, центральных каких-то, и там перед судом толпились люди, некоторые знакомые по всяким диссидентским сходкам, да хоть и гостям. Один такой молодой человек бросился ко мне со всех ног, и я ему успела тихо сквозь зубы сказать фразу совершенно бессмысленную и в то же время ясную: “Не подходите ко мне, я из них”. И он послушно отскочил, и, как видно, повторил эту фразу тут же дословно, потому что я через несколько минут услышала из толпы: “Не подходите к ней, она из них”. В толпе я не осталась, а отправилась домой. Никто меня никогда по этому поводу не побеспокоил».

Судя по описанию Марины, человек, трясущийся от ужаса «как кисель в кастрюле», был генералом Беловым, начальником следственного отдела УКГБ по Москве и области, который в декабре 1977 года предъявлял мне и Кириллу ультиматум о выезде из СССР. Генералу было отчего трястись: поди-ка оправдайся от голословных обвинений юной девицы!

Не найдя с ходу виновника, КГБ решил не поднимать скандала – провал с обеспечением закрытости процесса и наличие крота в системе перевешивали удовольствие от наказания владелицы незаконного пропуска.

Между тем информация «с той стороны» поступала регулярно и всегда подтверждалась. Становилось очевидным, что Клеточников – не миф и не чекистская игра. Кто-то в КГБ реально пытался нам помочь.

Весной 1978 года Клеточников передал специально для меня, что мою квартиру в Астаховском переулке сдал какой-то мой родственник из Кишинева. Он же, по его словам, выдал и тайник Кирилла, где хранился гарпунный пистолет. Это казалось невероятным, но все сходилось. Этим родственником был мой четвероюродный брат Михаил Кушнир. Он ждал разрешения на выезд в Израиль и, по-видимому, таким способом решил ускорить свой отъезд. Мы с отцом были в шоке. У каждого предательства своя цена. Если для меня еще один домашний обыск мало что значил, то для Кирилла донос Кушнира обернулся двумя с половиной годами очень тяжелого срока, туберкулезом легких и поломанной семейной жизнью.

Числа десятого мая Клеточников передал через Морозова, что меня арестуют 15 мая, во время суда над Юрием Орловым. Я решил устроить накануне ареста прощальный обед в квартире друзей. Наружка уже пасла меня, что было естественно перед арестом. Друзья еще не собрались, когда часов в двенадцать зазвонил телефон.

– Мне нужен Александр Подрабинек, – раздался в трубке приглушенный мужской голос.

– Я слушаю, – ответил я.

– Планы изменились, вас арестуют не завтра, а сегодня, через несколько часов.

– Спасибо, – сказал я в ответ и, сообразив, что это звучит немного издевательски, добавил: – Спасибо, что предупредили.

Надо было вешать трубку, потому что каждая лишняя секунда разговора была опасна для Клеточникова, а что это был он, не оставалось никаких сомнений. Но почему он звонит сам? Ведь он прекрасно понимает, что перед арестом мой телефон прослушивается, и не просто на запись, а напрямую. Он подставляет себя. Ради чего?

Между тем Клеточников продолжал:

– У вас нет возможности скрыться, выпрыгнуть из окна?

– Выпрыгнуть можно, но это десятый этаж. К тому же внизу две машины с наружкой.

– Каким-нибудь другим способом?

– Зачем?

Он некоторое время помолчал, потом грустно попрощался:

– Всего хорошего. Удачи вам.

– И вам тоже, будьте осторожны, – ответил я и положил трубку.

Что делается, думал я. Вот тебе и госбезопасность, вот тебе и Клеточников, вот тебе и конспирация! Ведь разговор наверняка засекли, записали на магнитофон. Так ли уж много сотрудников КГБ имеют доступ к такой информации? Теперь его найдут по голосу. Ну какая разница, арестуют меня сегодня или завтра? Не надо было так рисковать. Не надо.

Осенью того же года я сидел в Краснопресненской пересыльной тюрьме в Москве, ожидая этапа в Сибирь. Судьба моя была определена, от этого было даже легко, почти весело. В таком настроении я находился, когда меня неожиданно вызвали на допрос. Передо мной сидел среднего возраста коренастый человек в военно-полевой форме с погонами майора. Что за новости, думал я. Почему в военном кителе? Кто такой?

– Трофимов Анатолий Васильевич, старший следователь по особо важным делам УКГБ, – представился майор, поднимаясь из-за стола и жестом приглашая меня садиться.

Надо же, какие церемонии, удивился я. Обычно они сидят как привинченные к стулу.

– Подрабинек Александр Пинхосович, – представился я в ответ.

– Знаю, знаю, – заулыбался Трофимов. – Как вам здесь? Не обижают?

– Что вы, здесь отлично. Хорошее питание, замечательные люди, спокойно. Я бы даже посоветовал вам отдохнуть здесь немного, если вы не так заняты работой.

– Да я, признаться, предпочитаю Черноморское побережье. Мне там как-то лучше отдыхается.

– Но, может быть, в будущем? Вкусы, знаете, со временем меняются.

– Нет, едва ли. Я человек постоянных привязанностей, уж я на море, – отговаривался от моих предложений Трофимов.

– Ну, вот видите, у всех вкусы разные, сколько людей, столько мнений, – развел я руками.

В таком духе разговор продолжался еще минут пять. Трофимов, как я понял, пытался оценить меня и найти слабые места, а я старался понять, что ему от меня надо. Однако взаимное прощупывание затянулось. Пора было переходить к делу.

Трофимов между тем не спешил. Он вел непринужденный разговор о преимуществах вольной жизни, потихоньку подводя разговор к переломному моменту в моей судьбе – к обстоятельствам ареста. Я уловил его интерес, и, когда он начал интересоваться тем, как я провел свой последний день на свободе, я уже понял, что речь идет о Клеточникове. Они ищут Клеточникова, потому что слышали его предупреждение по телефону. Было бы странно, если бы они не допросили меня по этому поводу.

Наконец Трофимов достал из папки бланк протокола допроса, заполнил паспортную часть и объяснил мне, что при моем задержании 14 мая этого года были некие обстоятельства, которые он должен уточнить и проверить.

– Ну, уточняйте, – согласился я, решив отступить от своего правила не отвечать на вопросы следователя. Мне показалось, что я смогу сбить следствие с правильного пути и помочь Клеточникову избежать ареста. Я не знал тогда, что он уже арестован.

– У нас сложилось такое впечатление, – начал доверительным тоном Трофимов, – что вы, Александр Пинхосович, заранее знали о своем аресте. Я не ошибаюсь? Это не для протокола, – уточнил он.

– Возможно, – предположил я, в надежде выудить у него побольше информации. Что им известно?

– А кто бы мог вас предупредить? – поинтересовался Трофимов как бы между прочим.

– Да кто угодно, – с легкостью отвечал я. – У вас столько сотрудников, могут же среди них быть хорошие люди?

– Это кто как оценивает, – возразил Трофимов. – Что ж, перейдем к делу.

Первый же вопрос совершенно огорошил меня, и я понял, что отстал от жизни.

– Где, когда и при каких обстоятельствах вы познакомились с Ореховым Виктором Алексеевичем?

– Я не знаком с таким человеком, – ответил я быстро и совершенно честно. Я тогда понятия не имел, как на самом деле зовут Клеточникова.

– Он звонил вам в день ареста с предупреждением, вы разговаривали с ним, – очень жестким тоном продолжал допрашивать меня Трофимов.

– Я ни с кем не разговаривал, – так же резко ответил я.

Фигня какая, думал я, меня переменой тона не собьешь. Он что, думает, что я неврастеник?

Трофимов, будто услышав мои мысли, вернулся к мягкому тону и ничего не значащим вопросам.

Так, значит, уже поздно выгораживать Клеточникова, размышлял я, делая вид, что раздумываю над очередным ответом. Фамилия Клеточникова – Орехов, и он наверняка арестован. В противном случае Трофимов ни за что бы не назвал мне его фамилию. А может, это вымышленная фамилия и он сейчас проверяет меня на знание подлинной? Как бы не запутаться в их намерениях и своих ответах. Надо быть очень осторожным и по возможности ни на что не отвечать. Если не получится помочь Клеточникову, то надо ему хотя бы не навредить.

Я стал уходить от вопросов, отвечая, что не помню, не знаю, не видел, не слышал. Следователи, на беду свою, считают себя умными людьми. Когда после десятка ничего не значащих вопросов они, как бы невзначай, задают один важный, им кажется, что изменения интонации их голоса никто не заметит. Поэтому, когда Трофимов с деланным равнодушием спросил меня, какой была телефонная связь в тот день, я насторожился. Они хотят, чтобы я хотя бы косвенно подтвердил его звонок с предупреждением.

– Телефонная связь была очень хорошей, – начал я, – но только до того момента, пока телефон не отключили.

– Кто отключил? – невинно поинтересовался Трофимов.

– А вы, Анатолий Васильевич, и отключили-с, – ответил я, подражая Порфирию Петровичу из «Преступления и наказания». – Ну, может быть, не вы лично, а ваша служба.

– Это только ваши предположения. Во сколько же отключили телефон?

Вот он, момент истины! Здесь я им поставлю мат в один ход нечестным способом. С моей помощью они Клеточникова не осудят. Он звонил около двенадцати. После этого телефон отключили до самого моего задержания на обыске.

– Телефон отключили в девять тридцать утра, и он больше не работал, – ответил я спокойно на вопрос Трофимова.

– Но этого не может быть, – начал нервничать Трофимов. – Постарайтесь вспомнить.

– В девять тридцать утра, – настаивал я. – И больше не работал.

На сделанной КГБ записи наверняка стоит отметка о времени разговора. А я утверждаю, что телефон отключили задолго до этой записи. Нехорошее противоречие.

Еще пару раз за время допроса Трофимов возвращался к этой теме, надеясь сбить меня с толку и выудить правдивые показания. Но это было бесполезно: карты были раскрыты и все позиции ясны.

Так я второй раз в жизни дал показания по политическому делу, к тому же ложные. Врать, конечно, нехорошо, но я до сих пор не жалею, что сделал это.

А легендарным Клеточниковым оказался действительно Виктор Алексеевич Орехов, капитан КГБ, старший оперативный уполномоченный Московского областного управления Комитета государственной безопасности. История его необычна и поучительна.

Виктор Орехов воспитывался в «правильной» семье строителей социализма. После школы он пошел в армию, да не куда-нибудь, а в погранвойска КГБ СССР. Проходя службу, он готовился поступать в Киевский политехнический институт, но армейское начальство, видя его усердие в учебе, направило Орехова в Высшую школу КГБ им. Дзержинского. Параллельно с разведкой, контрразведкой и другими специальными дисциплинами он изучал на Втором факультете школы турецкий язык. Окончив школу КГБ, работал сначала в Москворецком райотделе КГБ в Москве, а потом в областном управлении. Занимался оперативной работой, следил за благонадежностью студентов, сопровождал труппу Большого театра на гастроли за границу. В Японии он вдруг увидел, что жизнь при капитализме вовсе не так ужасна, как о том беспрестанно твердила советская пропаганда. Вскоре он стал работать по «пятой линии», занимаясь диссидентами. Ему поручили разрабатывать Марка Морозова с целью склонить его к сотрудничеству с КГБ. Между тем Орехов слушал западное радио, читал на службе самиздат и изданную на Западе литературу. На допросах, разговаривая с Морозовым и другими диссидентами, он все больше убеждался в их правоте. Пример генерала Григоренко вдохновил его на невероятный по тем временам поступок – он решил помогать диссидентам в ущерб госбезопасности.

Единственным человеком, с которым он мог свободно общаться без риска для себя, был Марк Морозов, поскольку Орехову поручили завербовать его, а это предполагало контакты в неформальной обстановке. Именно этим объяснялся его не слишком хороший выбор связника с диссидентским движением. Это был вынужденный, но очень неудачный и в конечном счете роковой для Орехова выбор.

Помимо вербовки Морозова капитан Орехов занимался и текущей оперативной работой. Например, выезжал на обыски. Уже в Краснопресненской тюрьме, через несколько дней после допроса у Трофимова, перед моими глазами вдруг будто всплыл протокол обыска, прошедшего год назад у меня дома в Астаховском переулке. Протокол подписали Каталиков, Орехов, Гавриков. Ну да, точно! Это же Виктор Орехов вместе с другими проводил у меня обыск, откладывая в кучу ненужных бумаг ценные для следствия материалы, а в кучу нужных бросал всякую ерунду! Я-то думал, что это безграмотный чекист, радовался, что в КГБ работают такие олухи, а на самом деле он старался выгородить меня. Мне было стыдно за свою былую самонадеянность.

До чего же причудливы повороты судьбы! Интересно, доведется ли мне когда-нибудь встретиться с ним, думал я тогда.

Виктора Орехова арестовали через три месяца после меня, в августе 1978-го. Его звонок ко мне в прослушиваемую со всех сторон квартиру резко ускорил поиски крота в КГБ. Если раньше на этот счет были только догадки, то теперь появились улики – магнитофонная запись разговора. Это невозможно было скрыть ни от начальства, ни от сотрудников. Следственную группу возглавил заместитель начальника следственного отдела УКГБ майор Анатолий Трофимов.

Много лет спустя, встретившись с Виктором Ореховым, я спрашивал его, почему он так опрометчиво поступил, позвонив мне в день ареста. Он так объяснял: «Ну как? Я накануне суда над Орловым находился на дежурстве. Дежурный по отделу собирает информацию. Вот я сижу и записываю. Мне с “Татьяны” (кодовое наименование системы прослушивания квартиры. – А.П.) говорят, что те-то и те-то находятся там-то. С “Сергея” (кодовое наименование системы прослушивания телефона. – А.П.) звонят: такие-то и такие-то там-то и там-то. Я все это знал, поэтому знал, что и мой голос записывается. У меня вот записано: “Подрабинек: Сергей, Татьяна”. Все эти сведения у меня на столе лежат – за кем какое мероприятие проводится. Я позвонил девочкам, мне говорят: такой-то там-то, такой-то там-то. В наружку позвонил: едем в такую-то сторону. Скорее всего, к такому-то. Позвонил – куда кто собирается поехать. Знаешь, кто куда движется. Звоню Морозову раз – нет, звоню другой – нет, а Подрабинека вот-вот должны взять! Звонишь хоть куда-то… Я, конечно, не должен был сам звонить в вашу квартиру в день ареста, но я пошел на такой риск, а после приговора Орлову начал действовать в открытую, пошел напролом».

Виктор Орехов понимал, что действовать ему осталось недолго. Но, будучи профессионалом, он, может быть, и уберегся бы от тяжелого приговора, если бы не предательство. Орехова арестовали в августе, но материалов на него было крайне мало, доказательств – никаких.

1 ноября арестовали его «объект разработки» – Марка Морозова. Это решило судьбу дела. Морозова обвинили по ст. 70 УК РСФСР («Антисоветская агитация и пропаганда») в распространении листовок и самиздата. Почти сразу после ареста он сломался – начал давать показания и каяться. Он дал показания на всех знакомых, хоть как-то причастных к демократическому движению. Он уличал в антисоветской деятельности своих друзей, знакомых, родственников, близких, включая бывшую жену, родную дочь и ее мужа и даже собственного одиннадцатилетнего сына. Разумеется, он дал исчерпывающие показания и на капитана Орехова.

Марка Морозова, учитывая его сотрудничество со следствием, суд приговорил по ст. 70 УК к 5 годам ссылки. Он поехал отбывать ее в Воркуту. Виктора Орехова судил военный трибунал и по ст. 260 УК РСФСР за злоупотребление властью и халатное отношение к службе приговорил к 9 годам лишения свободы. Он отбывал свой срок в Марийской АССР, на спецзоне недалеко от Йошкар-Олы.

Жизнь этих двух людей сложилась очень по-разному. Судьба свела их на допросе, и это круто изменило жизнь каждого. Чекист отказался служить тоталитарной системе, встал на путь сопротивления и дожил до крушения коммунизма. Диссидент не выдержал угроз, опустился, стал предателем и потерялся как человек еще задолго до своей смерти.

Следователь Анатолий Трофимов, ведший дело Орехова и допрашивавший меня в Краснопресненской тюрьме, сделал удачную карьеру. Он дослужился уже при Ельцине до должности заместителя директора ФСК (Федеральной службы контрразведки – преемника КГБ) и начальника УФСК по Москве и Московской области. В 1997 году, в звании генерал-полковника, он был уволен в отставку «за грубые нарушения в служебной деятельности». После отставки возглавлял службу безопасности в одной из крупных финансовых структур с сомнительной репутацией и в конце концов, стал жертвой мафиозных разборок. В апреле 2005 года его вместе с женой расстреляли неизвестные около подъезда его дома.

Марк Морозов, уверовавший в свою безнаказанность и особые отношения с КГБ, находясь в ссылке в Воркуте, начал записывать на магнитофон «Архипелаг ГУЛАГ», который читали по западному радио. Затем он перепечатывал магнитофонную запись на пишущей машинке. Вскоре об этом узнал КГБ, и Морозова снова арестовали. Меня допрашивали по этому делу в ссылке в Усть-Нере, но я отказался от дачи показаний. Морозову дали 8 лет, невзирая на его былые заслуги перед госбезопасностью. Он был сначала в лагере, потом его перевели в тюрьму. Я думаю, что, зная его невеселую историю, тюремное начальство пыталось вербовать его. Он был болен и сломлен. В августе 1986 года он повесился в камере Чистопольской тюрьмы, когда его сокамерники ушли на прогулку.

Виктор Орехов отсидел свой срок от звонка до звонка, освободился, встретился со многими из тех, о ком он раньше только читал в оперативных сводках, служебных донесениях и протоколах допросов. Он занялся бизнесом, и весьма успешно. Но КГБ не простил ему измены. Ему пришлось уже после перестройки отсидеть еще три года за хранение пистолета, без которого в те бандитские времена успешному бизнесмену прожить было трудно. Освободившись, он уехал с женой в США.

Французский кинодокументалист Николас Жалло снял о нем фильм «Диссидент из КГБ». Орехов скромно живет в Денвере, штат Колорадо, работает разносчиком пиццы. Родина не ценит своих героев, чего же ждать от чужбины? Впрочем, он не жалуется на жизнь и просит не считать его героем. «Я просто нормальный человек», – говорит о себе бывший капитан КГБ Виктор Орехов.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.

Читать книгу целиком

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

history.wikireading.ru

Орехов Виктор Алексеевич Википедия

В Википедии есть статьи о других людях с фамилией Орехов.

Виктор Алексеевич Орехов (р. 1944, Сумы, Украинская ССР) — бывший капитан Пятого управления КГБ СССР, помогавший советским диссидентам.

Биография[ | ]

Срочную службу проходил в пограничных войсках. Учился в Высшей школе КГБ им. Дзержинского, 2 факультет — разведки и контрразведки, выучил турецкий язык.

Работал в Москворецком районном отделе КГБ в Москве (младший оперуполномоченный, звание — лейтенант). Обслуживал Институт текстильной промышленности, работал с иностранными студентами.

Работал в Московском областном Управлении Пятого управления КГБ (идеологическая контрразведка). В качестве поощрения по службе был отправлен в заграничную командировку, неофициально рассматриваемую как отпуск — сопровождал труппу Большого театра СССР в течение более чем двухмесячных гастролей по Японии.

Арестован в августе 1978 года за предупреждения диссидентов об обысках и арестах, судим военным трибуналом, приговорён к 8 годам лишения свободы (по ст. 260, пункт «а»). Следователем по делу Виктора Орехова был Анатолий Трофимов, впоследствии глава московского УФСБ.

Из материалов уголовного дела:

«В январе 1977 года Орехов предупредил о предстоящем аресте Орлова. В феврале 1977 года предупредил о проведении специальных оперативно-технических мероприятии в отношении Щаранского и о предстоящих обысках у Лавута и других граждан. Орехов, зная, что Морозов имеет отношение к изготовлению и распространению антисоветских листовок, разгласил данные о проведении оперативно-технических мероприятий в отношении Морозова, а также в отношении Гривниной и Сквирского. Получаемые от Орехова сведения Морозов передавал своим единомышленникам».

Отбывал наказание в спецзоне для бывших работников правоохранительных органов в Марийской АССР. Из лагеря писал Председателю КГБ Ю. В. Андропову, члену Политбюро Суслову, Генсеку Брежневу, в «Литературную газету».

Вышел из заключения в 1986 году. Трудился рабочим на фабрике, выступал в перестроечной прессе, был членом Демократического союза

ru-wiki.ru

А.Подрабинек. Наш человек в КГБ

Героическая история XIX века повторилась столетие спустя. Свой осведомитель появился у диссидентов в КГБ – аналоге Третьего отделения. Примерно с середины 1976 года в московской диссидентской среде начала распространяться информация о предстоящих арестах и обысках. Приносил эти сведения Марк Морозов – лет пятидесяти математик с грустными глазами за невероятно толстыми стеклами очков. Был он маленький, суетливый, многословный, со скрюченными от полиартрита пальцами и очень болезненным видом. Особым доверием у московских диссидентов он не пользовался. Некоторые шарахались от него, как от стукача или двойного агента, – откуда, в самом деле, у Морозова могла быть такая информация, как не от КГБ? А если у него тесные отношения с КГБ, то от такого человека лучше держаться подальше. Источник своей осведомленности Морозов не раскрывал. Двери некоторых диссидентских домов закрылись перед ним.

Между тем предсказания его удивительным образом сбывались. Предупрежденный об аресте Юрий Орлов в феврале 1977 года сбежал от слежки и целую неделю скрывался от КГБ, прежде чем его арестовали. Предупрежден об аресте был и Алик Гинзбург, но информацией этой он не воспользовался. И так поступал не он один. Надо сказать, диссидентское движение меньше всего походило на революционное. В шпионские игры диссиденты не играли, дорожили открытостью протеста и законностью своих требований. Такова была общая позиция. Поэтому информацию, приходящую от Морозова, чаще всего учитывали, но никаких специальных мер предосторожности не предпринимали.

Встречались, разумеется, и исключения. Некоторые азартные и не слишком занятые в открытой диссидентской деятельности люди с восторгом относились к инсайдерской информации. Они чувствовали себя серьезными игроками в захватывающей и острой борьбе с КГБ.

Я некоторое время колебался. Интуиция подсказывала, что игра с КГБ может иметь непредсказуемые последствия, а утечкой секретной информации можем воспользоваться не только мы, но и они. Вдобавок ко всему Марк Морозов казался человеком, с которым нельзя иметь серьезных дел.

Он и в самом деле был безалаберен. Источник в госбезопасности он называл Клеточниковым и иногда говорил об этом вслух, что мог засечь КГБ. Однажды Морозов пришел к активисту еврейского движения Владимиру Слепаку и в присутствии посторонних сказал, что либо у него будет обыск, либо он будет арестован. Кто-то из присутствовавших был стукачом; он в тот же день позвонил в Комитет, что Слепак предупрежден. Неосмотрительность Морозова – это было еще полбеды. Другая половина состояла в том, что диссиденты, не доверявшие Морозову, не слишком беспокоились о безопасности Клеточникова. Да и что беспокоиться, если это скорее всего миф? Разговоры о Клеточникове не могли не попасть под прослушки и, конечно, попали.

Клеточников, Клеточников. Миф это, хитроумная чекистская игра или реальный человек – наш крот в КГБ? Никто этого точно не знал.

Информация между тем продолжала поступать. Тот, кто не отказывался говорить с Морозовым или его посредниками, мог что-то узнать о себе. Когда у КГБ сорвался план по выдворению меня из страны, это надо было как-то объяснить своим сотрудникам. Ведь, по официальной версии, все диссиденты были связаны с Западом и мечтали только об одном – уехать туда. Теперь официальная версия нуждалась в объяснении. Клеточников сообщил, что сотрудникам центрального аппарата КГБ и Московского областного управления объясняют, что Подрабинек остался в СССР по заданию эмигрантского Народно-трудового союза, чтобы вести провокационную деятельность во время летней Олимпиады 1980 года в Москве.

В конце декабря 1977 года Клеточников передал, что против меня возбуждено уголовное дело по статье 1901 УК РСФСР. Следственное дело передано из Московского УКГБ в областную прокуратуру. Новостью для меня эта информация, конечно, не стала и только ясно обозначила мое ближайшее будущее.

Непрекращающийся поток информации от Клеточникова неизбежно вел к тому, что источник в конце концов будет раскрыт. Слишком долго так продолжаться не могло, информация оставляла много следов. Да и сам Клеточников терял осторожность.

В мае 1978 года, за несколько дней до начала суда над Юрием Орловым, Клеточников передал через Морозова пропуск на процесс. Это было ценно само по себе, как зримое доказательство того, что политические процессы по сути закрыты для широкой публики. Однако эту маленькую розовую карточку использовали по-другому.

Восемнадцатилетняя Марина Серебряная, еще не засвеченная в КГБ, прошла по нему в зал суда в первый день процесса, взяв с собой в дамской сумочке диктофон. Некоторое время она слушала процесс, но затем каким-то необъяснимым образом ее все-таки вычислили. Два молодых чекиста вывели ее из зала суда и около часа держали в какой-то комнате под присмотром одного из них. Он обыскал ее сумочку, но не забрал диктофон, не заметить который было совершенно невозможно.

Потом вернулся второй, и на его вопрос, откуда у нее пропуск, ничего не знавшая о Клеточникове Марина ляпнула, что получила его «от одного из вас». Ее спросили, от кого именно, и она придумала фамилию Белов – то ли сочинив на ходу, то ли вспомнив, что слышала краем уха эту фамилию в связи с нашим «выездным» делом.

Чекисты ничего не сказали, но через некоторое время привели в комнату придуманного ею человека! Впоследствии Серебряная так описала этот эпизод: «Через небольшое время возвращаются с дядькой постарше, высоким, толстым, гладко бритым, коротко стриженным и совершенно от ужаса сизым. Никогда в жизни ни до, ни после этого случая я не видела, чтобы человек весь крупно дрожал и колебался, как кисель в кастрюле. Привели его ко мне, беднягу, и спрашивают: этот, мол? Здесь было легко – никогда прежде этого человека не видела. Его увели, а меня некоторое время спустя просто отпустили.

Выходила я из основных дверей, центральных каких-то, и там перед судом толпились люди, некоторые знакомые по всяким диссидентским сходкам, да хоть и гостям. Один такой молодой человек бросился ко мне со всех ног, и я ему успела тихо сквозь зубы сказать фразу совершенно бессмысленную и в то же время ясную: “Не подходите ко мне, я из них”. И он послушно отскочил, и, как видно, повторил эту фразу тут же дословно, потому что я через несколько минут услышала из толпы: “Не подходите к ней, она из них”. В толпе я не осталась, а отправилась домой. Никто меня никогда по этому поводу не побеспокоил».

Судя по описанию Марины, человек, трясущийся от ужаса «как кисель в кастрюле», был генералом Беловым, начальником следственного отдела УКГБ по Москве и области, который в декабре 1977 года предъявлял мне и Кириллу ультиматум о выезде из СССР. Генералу было отчего трястись: поди-ка оправдайся от голословных обвинений юной девицы!

Не найдя с ходу виновника, КГБ решил не поднимать скандала – провал с обеспечением закрытости процесса и наличие крота в системе перевешивали удовольствие от наказания владелицы незаконного пропуска.

Между тем информация «с той стороны» поступала регулярно и всегда подтверждалась. Становилось очевидным, что Клеточников – не миф и не чекистская игра. Кто-то в КГБ реально пытался нам помочь.

Весной 1978 года Клеточников передал специально для меня, что мою квартиру в Астаховском переулке сдал какой-то мой родственник из Кишинева. Он же, по его словам, выдал и тайник Кирилла, где хранился гарпунный пистолет. Это казалось невероятным, но все сходилось. Этим родственником был мой четвероюродный брат Михаил Кушнир. Он ждал разрешения на выезд в Израиль и, по-видимому, таким способом решил ускорить свой отъезд. Мы с отцом были в шоке. У каждого предательства своя цена. Если для меня еще один домашний обыск мало что значил, то для Кирилла донос Кушнира обернулся двумя с половиной годами очень тяжелого срока, туберкулезом легких и поломанной семейной жизнью.

Числа десятого мая Клеточников передал через Морозова, что меня арестуют 15 мая, во время суда над Юрием Орловым. Я решил устроить накануне ареста прощальный обед в квартире друзей. Наружка уже пасла меня, что было естественно перед арестом. Друзья еще не собрались, когда часов в двенадцать зазвонил телефон.

– Мне нужен Александр Подрабинек, – раздался в трубке приглушенный мужской голос.

– Я слушаю, – ответил я.

– Планы изменились, вас арестуют не завтра, а сегодня, через несколько часов.

– Спасибо, – сказал я в ответ и, сообразив, что это звучит немного издевательски, добавил: – Спасибо, что предупредили.

Надо было вешать трубку, потому что каждая лишняя секунда разговора была опасна для Клеточникова, а что это был он, не оставалось никаких сомнений. Но почему он звонит сам? Ведь он прекрасно понимает, что перед арестом мой телефон прослушивается, и не просто на запись, а напрямую. Он подставляет себя. Ради чего?

Между тем Клеточников продолжал:

– У вас нет возможности скрыться, выпрыгнуть из окна?

– Выпрыгнуть можно, но это десятый этаж. К тому же внизу две машины с наружкой.

– Каким-нибудь другим способом?

– Зачем?

Он некоторое время помолчал, потом грустно попрощался:

– Всего хорошего. Удачи вам.

– И вам тоже, будьте осторожны, – ответил я и положил трубку.

Что делается, думал я. Вот тебе и госбезопасность, вот тебе и Клеточников, вот тебе и конспирация! Ведь разговор наверняка засекли, записали на магнитофон. Так ли уж много сотрудников КГБ имеют доступ к такой информации? Теперь его найдут по голосу. Ну какая разница, арестуют меня сегодня или завтра? Не надо было так рисковать. Не надо.

Осенью того же года я сидел в Краснопресненской пересыльной тюрьме в Москве, ожидая этапа в Сибирь. Судьба моя была определена, от этого было даже легко, почти весело. В таком настроении я находился, когда меня неожиданно вызвали на допрос. Передо мной сидел среднего возраста коренастый человек в военно-полевой форме с погонами майора. Что за новости, думал я. Почему в военном кителе? Кто такой?

– Трофимов Анатолий Васильевич, старший следователь по особо важным делам УКГБ, – представился майор, поднимаясь из-за стола и жестом приглашая меня садиться.

Надо же, какие церемонии, удивился я. Обычно они сидят как привинченные к стулу.

– Подрабинек Александр Пинхосович, – представился я в ответ.

– Знаю, знаю, – заулыбался Трофимов. – Как вам здесь? Не обижают?

– Что вы, здесь отлично. Хорошее питание, замечательные люди, спокойно. Я бы даже посоветовал вам отдохнуть здесь немного, если вы не так заняты работой.

– Да я, признаться, предпочитаю Черноморское побережье. Мне там как-то лучше отдыхается.

– Но, может быть, в будущем? Вкусы, знаете, со временем меняются.

– Нет, едва ли. Я человек постоянных привязанностей, уж я на море, – отговаривался от моих предложений Трофимов.

– Ну, вот видите, у всех вкусы разные, сколько людей, столько мнений, – развел я руками.

В таком духе разговор продолжался еще минут пять. Трофимов, как я понял, пытался оценить меня и найти слабые места, а я старался понять, что ему от меня надо. Однако взаимное прощупывание затянулось. Пора было переходить к делу.

Трофимов между тем не спешил. Он вел непринужденный разговор о преимуществах вольной жизни, потихоньку подводя разговор к переломному моменту в моей судьбе – к обстоятельствам ареста. Я уловил его интерес, и, когда он начал интересоваться тем, как я провел свой последний день на свободе, я уже понял, что речь идет о Клеточникове. Они ищут Клеточникова, потому что слышали его предупреждение по телефону. Было бы странно, если бы они не допросили меня по этому поводу.

Наконец Трофимов достал из папки бланк протокола допроса, заполнил паспортную часть и объяснил мне, что при моем задержании 14 мая этого года были некие обстоятельства, которые он должен уточнить и проверить.

– Ну, уточняйте, – согласился я, решив отступить от своего правила не отвечать на вопросы следователя. Мне показалось, что я смогу сбить следствие с правильного пути и помочь Клеточникову избежать ареста. Я не знал тогда, что он уже арестован.

– У нас сложилось такое впечатление, – начал доверительным тоном Трофимов, – что вы, Александр Пинхосович, заранее знали о своем аресте. Я не ошибаюсь? Это не для протокола, – уточнил он.

– Возможно, – предположил я, в надежде выудить у него побольше информации. Что им известно?

– А кто бы мог вас предупредить? – поинтересовался Трофимов как бы между прочим.

– Да кто угодно, – с легкостью отвечал я. – У вас столько сотрудников, могут же среди них быть хорошие люди?

– Это кто как оценивает, – возразил Трофимов. – Что ж, перейдем к делу.

Первый же вопрос совершенно огорошил меня, и я понял, что отстал от жизни.

– Где, когда и при каких обстоятельствах вы познакомились с Ореховым Виктором Алексеевичем?

– Я не знаком с таким человеком, – ответил я быстро и совершенно честно. Я тогда понятия не имел, как на самом деле зовут Клеточникова.

– Он звонил вам в день ареста с предупреждением, вы разговаривали с ним, – очень жестким тоном продолжал допрашивать меня Трофимов.

– Я ни с кем не разговаривал, – так же резко ответил я.

Фигня какая, думал я, меня переменой тона не собьешь. Он что, думает, что я неврастеник?

Трофимов, будто услышав мои мысли, вернулся к мягкому тону и ничего не значащим вопросам.

Так, значит, уже поздно выгораживать Клеточникова, размышлял я, делая вид, что раздумываю над очередным ответом. Фамилия Клеточникова – Орехов, и он наверняка арестован. В противном случае Трофимов ни за что бы не назвал мне его фамилию. А может, это вымышленная фамилия и он сейчас проверяет меня на знание подлинной? Как бы ни запутаться в их намерениях и своих ответах. Надо быть очень осторожным и по возможности ни на что не отвечать. Если не получится помочь Клеточникову, то надо ему хотя бы не навредить.

Я стал уходить от вопросов, отвечая, что не помню, не знаю, не видел, не слышал. Следователи, на беду свою, считают себя умными людьми. Когда после десятка ничего не значащих вопросов они, как бы невзначай, задают один важный, им кажется, что изменения интонации их голоса никто не заметит. Поэтому, когда Трофимов с деланным равнодушием спросил меня, какой была телефонная связь в тот день, я насторожился. Они хотят, чтобы я хотя бы косвенно подтвердил его звонок с предупреждением.

– Телефонная связь была очень хорошей, – начал я, – но только до того момента, пока телефон не отключили.

– Кто отключил? – невинно поинтересовался Трофимов.

– А вы, Анатолий Васильевич, и отключили-с, – ответил я, подражая Порфирию Петровичу из «Преступления и наказания». – Ну, может быть, не вы лично, а ваша служба.

– Это только ваши предположения. Во сколько же отключили телефон?

Вот он, момент истины! Здесь я им поставлю мат в один ход нечестным способом. С моей помощью они Клеточникова не осудят. Он звонил около двенадцати. После этого телефон отключили до самого моего задержания на обыске.

– Телефон отключили в девять тридцать утра, и он больше не работал, – ответил я спокойно на вопрос Трофимова.

– Но этого не может быть, – начал нервничать Трофимов. – Постарайтесь вспомнить.

– В девять тридцать утра, – настаивал я. – И больше не работал.

На сделанной КГБ записи наверняка стоит отметка о времени разговора. А я утверждаю, что телефон отключили задолго до этой записи. Нехорошее противоречие.

Еще пару раз за время допроса Трофимов возвращался к этой теме, надеясь сбить меня с толку и выудить правдивые показания. Но это было бесполезно: карты были раскрыты и все позиции ясны.

Так я второй раз в жизни дал показания по политическому делу, к тому же ложные. Врать, конечно, нехорошо, но я до сих пор не жалею, что сделал это.

А легендарным Клеточниковым оказался действительно Виктор Алексеевич Орехов, капитан КГБ, старший оперативный уполномоченный Московского областного управления Комитета государственной безопасности. История его необычна и поучительна.

Виктор Орехов воспитывался в «правильной» семье строителей социализма. После школы он пошел в армию, да не куда-нибудь, а в погранвойска КГБ СССР. Проходя службу, он готовился поступать в Киевский политехнический институт, но армейское начальство, видя его усердие в учебе, направило Орехова в Высшую школу КГБ им. Дзержинского. Параллельно с разведкой, контрразведкой и другими специальными дисциплинами он изучал на Втором факультете школы турецкий язык. Окончив школу КГБ, работал сначала в Москворецком райотделе КГБ в Москве, а потом в областном управлении. Занимался оперативной работой, следил за благонадежностью студентов, сопровождал труппу Большого театра на гастроли за границу. В Японии он вдруг увидел, что жизнь при капитализме вовсе не так ужасна, как о том беспрестанно твердила советская пропаганда. Вскоре он стал работать по «пятой линии», занимаясь диссидентами. Ему поручили разрабатывать Марка Морозова с целью склонить его к сотрудничеству с КГБ. Между тем Орехов слушал западное радио, читал на службе самиздат и изданную на Западе литературу. На допросах, разговаривая с Морозовым и другими диссидентами, он все больше убеждался в их правоте. Пример генерала Григоренко вдохновил его на невероятный по тем временам поступок – он решил помогать диссидентам в ущерб госбезопасности.

Единственным человеком, с которым он мог свободно общаться без риска для себя, был Марк Морозов, поскольку Орехову поручили завербовать его, а это предполагало контакты в неформальной обстановке. Именно этим объяснялся его не слишком хороший выбор связника с диссидентским движением. Это был вынужденный, но очень неудачный и в конечном счете роковой для Орехова выбор.

Помимо вербовки Морозова капитан Орехов занимался и текущей оперативной работой. Например, выезжал на обыски. Уже в Краснопресненской тюрьме, через несколько дней после допроса у Трофимова, перед моими глазами вдруг будто всплыл протокол обыска, прошедшего год назад у меня дома в Астаховском переулке. Протокол подписали Каталиков, Орехов, Гавриков. Ну да, точно! Это же Виктор Орехов вместе с другими проводил у меня обыск, откладывая в кучу ненужных бумаг ценные для следствия материалы, а в кучу нужных бросал всякую ерунду! Я-то думал, что это безграмотный чекист, радовался, что в КГБ работают такие олухи, а на самом деле он старался выгородить меня. Мне было стыдно за свою былую самонадеянность.

До чего же причудливы повороты судьбы! Интересно, доведется ли мне когда-нибудь встретиться с ним, думал я тогда.

Виктора Орехова арестовали через три месяца после меня, в августе 1978-го. Его звонок ко мне в прослушиваемую со всех сторон квартиру резко ускорил поиски крота в КГБ. Если раньше на этот счет были только догадки, то теперь появились улики – магнитофонная запись разговора. Это невозможно было скрыть ни от начальства, ни от сотрудников. Следственную группу возглавил заместитель начальника следственного отдела УКГБ майор Анатолий Трофимов.

Много лет спустя, встретившись с Виктором Ореховым, я спрашивал его, почему он так опрометчиво поступил, позвонив мне в день ареста. Он так объяснял: «Ну как? Я накануне суда над Орловым находился на дежурстве. Дежурный по отделу собирает информацию. Вот я сижу и записываю. Мне с “Татьяны” (кодовое наименование системы прослушивания квартиры. – А.П.) говорят, что те-то и те-то находятся там-то. С “Сергея” (кодовое наименование системы прослушивания телефона. – А.П.) звонят: такие-то и такие-то там-то и там-то. Я все это знал, поэтому знал, что и мой голос записывается. У меня вот записано: “Подрабинек: Сергей, Татьяна”. Все эти сведения у меня на столе лежат – за кем какое мероприятие проводится. Я позвонил девочкам, мне говорят: такой-то там-то, такой-то там-то. В наружку позвонил: едем в такую-то сторону. Скорее всего, к такому-то. Позвонил – куда кто собирается поехать. Знаешь, кто куда движется. Звоню Морозову раз – нет, звоню другой – нет, а Подрабинека вот-вот должны взять! Звонишь хоть куда-то… Я, конечно, не должен был сам звонить в вашу квартиру в день ареста, но я пошел на такой риск, а после приговора Орлову начал действовать в открытую, пошел напролом».

Виктор Орехов понимал, что действовать ему осталось недолго. Но, будучи профессионалом, он, может быть, и уберегся бы от тяжелого приговора, если бы не предательство. Орехова арестовали в августе, но материалов на него было крайне мало, доказательств – никаких.

1 ноября арестовали его «объект разработки» – Марка Морозова. Это решило судьбу дела. Морозова обвинили по ст. 70 УК РСФСР («Антисоветская агитация и пропаганда») в распространении листовок и самиздата. Почти сразу после ареста он сломался – начал давать показания и каяться. Он дал показания на всех знакомых, хоть как-то причастных к демократическому движению. Он уличал в антисоветской деятельности своих друзей, знакомых, родственников, близких, включая бывшую жену, родную дочь и ее мужа и даже собственного одиннадцатилетнего сына. Разумеется, он дал исчерпывающие показания и на капитана Орехова.

Марка Морозова, учитывая его сотрудничество со следствием, суд приговорил по ст. 70 УК к 5 годам ссылки. Он поехал отбывать ее в Воркуту. Виктора Орехова судил военный трибунал и по ст. 260 УК РСФСР за злоупотребление властью и халатное отношение к службе приговорил к 9 годам лишения свободы. Он отбывал свой срок в Марийской АССР, на спецзоне недалеко от Йошкар-Олы.

Жизнь этих двух людей сложилась очень по-разному. Судьба свела их на допросе, и это круто изменило жизнь каждого. Чекист отказался служить тоталитарной системе, встал на путь сопротивления и дожил до крушения коммунизма. Диссидент не выдержал угроз, опустился, стал предателем и потерялся как человек еще задолго до своей смерти.

Следователь Анатолий Трофимов, ведший дело Орехова и допрашивавший меня в Краснопресненской тюрьме, сделал удачную карьеру. Он дослужился уже при Ельцине до должности заместителя директора ФСК (Федеральной службы контрразведки – преемника КГБ) и начальника УФСК по Москве и Московской области. В 1997 году, в звании генерал-полковника, он был уволен в отставку «за грубые нарушения в служебной деятельности». После отставки возглавлял службу безопасности в одной из крупных финансовых структур с сомнительной репутацией и в конце концов, стал жертвой мафиозных разборок. В апреле 2005 года его вместе с женой расстреляли неизвестные около подъезда его дома.

Марк Морозов, уверовавший в свою безнаказанность и особые отношения с КГБ, находясь в ссылке в Воркуте, начал записывать на магнитофон «Архипелаг ГУЛАГ», который читали по западному радио. Затем он перепечатывал магнитофонную запись на пишущей машинке. Вскоре об этом узнал КГБ, и Морозова снова арестовали. Меня допрашивали по этому делу в ссылке в Усть-Нере, но я отказался от дачи показаний. Морозову дали 8 лет, невзирая на его былые заслуги перед госбезопасностью. Он был сначала в лагере, потом его перевели в тюрьму. Я думаю, что, зная его невеселую историю, тюремное начальство пыталось вербовать его. Он был болен и сломлен. В августе 1986 года он повесился в камере Чистопольской тюрьмы, когда его сокамерники ушли на прогулку.

Виктор Орехов отсидел свой срок от звонка до звонка, освободился, встретился со многими из тех, о ком он раньше только читал в оперативных сводках, служебных донесениях и протоколах допросов. Он занялся бизнесом, и весьма успешно. Но КГБ не простил ему измены. Ему пришлось уже после перестройки отсидеть еще три года за хранение пистолета, без которого в те бандитские времена успешному бизнесмену прожить было трудно. Освободившись, он уехал с женой в США.

Французский кинодокументалист Николас Жалло снял о нем фильм «Диссидент из КГБ». Орехов скромно живет в Денвере, штат Колорадо, работает разносчиком пиццы. Родина не ценит своих героев, чего же ждать от чужбины? Впрочем, он не жалуется на жизнь и просит не считать его героем. «Я просто нормальный человек», – говорит о себе бывший капитан КГБ Виктор Орехов.

https://history.wikireading.ru/159019

www.arsvest.ru

Фильм "Диссидент из КГБ" о Викторе Орехове

Французское телевидение недавно показало фильм "Диссидент из КГБ" о Викторе Орехове.

Орехов работал в Московском управлении КГБ по «пятой линии» (идеологическая контрразведка) — боролся с инакомыслящими. В августе 1978 года он был арестован, судим военным трибуналом и приговорен к 8 годам лишения свободы по статье 260, пункт «а» УК *«Злоупотребление властью, превышение или бездействие власти», которые и отбыл от звонка до звонка в спецзоне для бывших работников правоохранительных органов в Марийских лагерях. Орехова обвинили в том, что, пользуясь служебной информацией, он помогал диссидентам: предупреждал о грядущих обысках и арестах.

 И это была правда.

Виктор Орехов: "Народ под колпаком. Народ у нас в зоне. Всё вокруг - это зона".

После съемок этого фильма Виктор Орехов в целях безопасности переменил место жительства.

О Викторе Орехове. Сергей Григорьянц (Из записок 1987-2005 года).

Примерно в это же время в Москве раскручивалось второе дело Виктора Орехова, в прошлом капитана КГБ из «пятерки», то есть управления, занимавшегося политическим сыском внутри страны — в первую очередь интеллигенцией и диссидентами. Прочитав, благодаря своему положению, немало «самиздатской» и «тамиздатской» литературы, услышав несколько выступлений в судах и по радио, а главное – множество разговоров диссидентов между собой – результат прослушки квартир и записи телефонных переговоров, Виктор понял, что честность и самоотверженность, стремление принести пользу и своему народу и своей стране находятся на стороне диссидентов, а не его коллег по КГБ. А поскольку он и сам в «комитет» пришел на работу не для больших заработков, не для власти и выслуги, а для того, чтобы люди жили лучше, порядка в стране было больше, то убедившись в правоте диссидентов, начал им помогать, предупреждать по телефону об известных ему обысках и арестах.

Александр Подрабинек пишет, что Орехов был диссидентским Николаем Клеточниковым — осведомителем засланным народовольцами (прямо — Александром Михайловым) в Третье отделение и предупреждавшего их об арестах. На мой взгляд это тщеславный самообман. Он снижает поразительную судьбу и достоинство действий Виктора Орехова до уровня засланного в КГБ провокатора, сводит на нет ту поразительную моральную красоту диссидентского движения, которая и произвела неизгладимое впечатление на нашего профессионального противника и, наконец, косвенно оправдывает и действия КГБ — нашли в своей среде лазутчика и посадили его, а потом — еще раз, уже ни в чем не виновного.

На самом деле Орехов не был лично знаком ни с одним диссидентом, когда начал предупреждать их об обысках, никто и никогда не вербовал его в агенты внутри КГБ, не просил предупреждать о действиях Лубянки. Больше того, в обстановке постоянных провокаций и слухов, диссиденты, особенно в первое время, не доверяли каким-то анонимным предупреждениям. Орехов выбрал для своих предупреждений математика Марка Морозова, который ему (и не без оснований) казался одним из самых искренних и самоотверженных людей в диссидентском мире тех лет. И я уверен, как был уверен и Виктор, — больше года работавший в «Гласности», что не диссиденты, в частности, не Марк Морозов его «посадили».

Впрочем, я думаю, что не был прав и Марк, когда говорил мне (мы пару раз с ним оказывались в одной камере в Чистопольской тюрьме), что Орехов был арестован из-за недостаточно аккуратных разговоров Сахаровых в своей хорошо прослушиваемой квартире. На самом деле КГБ не нужны были ни разговоры — неизвестно были ли они в квартире Сахарова, ни телефонные откровения Марка, которые он в качестве оперативника умел гасить, ни даже показания данные уже во время следствия, по слабости, тяжело и внезапно заболевшего в тюрьме Марка Морозова. Виктор был оперативником и хорошо понимал, что когда в КГБ раз за разом срывается несколько операций, производится анализ причин этого, составляется список лиц, знавших об операциях. Список этот неуклонно сокращается и дальше уже нужны только дополнительные материалы для формального суда.

В этом и был без преувеличения подвиг Виктора Орехова, что он точно знал, что впереди у него неизбежный арест, срок, а может быть и смерть. Как раз то, что об Орехове знали Марк Морозов, Андрей Сахаров, несколько других диссидентов, что Марка заставили дать показания об Орехове, может быть и спасло Виктору жизнь. Во всяком случае несколько позже у меня в Боровске (в три года между моими тюрьмами) жил одно время Дима Орлов — сын сидевшего в то время председателя Хельсинкской группы Юрия Орлова. Он мне рассказывал, что в Армении, где они долго жили с отцом, тоже был капитан КГБ, предупреждавший армянских диссидентов. Его нашли выброшенным с балкона, с четвертого этажа из запертой квартиры. Другого сотрудника КГБ, помогавшего диссидентам, отправили в Сибирь в командировку и вернули жене цинковый гроб, запретив его открывать — якобы он погиб при выполнении служебного задания. Надеюсь, он не был сожжен заживо в крематории, как описывает Суворов гибель Пеньковского. Виктор Орехов, конечно, понимал, что судьба сотрудника КГБ помогающего диссидентам, может оказаться страшнее судьбы самих диссидентов. И отважно шел на это.

Сидел Виктор не в нашей зоне, а в лагере для сотрудников спецслужб, хотя скажем Женя Иванов, сотрудник КГБ, решивший что-то продать американцам, сидел у нас (они были большие друзья с Левой Волохонским). Думаю, что Виктору пришлось очень нелегко, но каяться и сотрудничать со своими бывшими коллегами он и здесь не стал. Освободился и организовал какую-то маленькую мастерскую по пошиву одежды. Никто его к правозащитной деятельности особенно не звал, да и он сам не рвался, хоть и сделал доклад на пятой конференции о КГБ (V международная конференция «КГБ: вчера, сегодня, завтра». 11-13 февраля 1995 года. Виктор Орехов. КГБ и спецпсихбольницы.).

Но тут замом директора ФСБ стал генерал Трофимов и Орехов написал в конце 1995 года небольшую статью, кажется, в «Экспресс хронике» о доблестной борьбе генерала Трофимова с диссидентами в СССР и естественности его назначения на столь высокий пост в демократической России. Трофимов, тоже хорошо помнивший Орехова, решил «доломать» своего бывшего коллегу. Сперва случайный знакомый Виктора оставил у него в сарае неисправный пистолет. Дальше было видно, что Виктор расслабился — может быть и впрямь поверил, что в стране стало лучше.

Его задержали с этим пистолетом и возбудили уголовное дело, которому он не придал никакого значения поскольку знал, что неисправный пистолет не является оружием. Доверился первому попавшемуся адвокату.

То ли меня не было в Москве, то ли я плохо соображал после убийства сына, то ли, не будучи знаком с Виктором, я решил, что если его делом с энтузиазмом занимаются Новодворская и братья Подрабинеки, то мне нечего туда соваться, но пришел я только на его суд. Еще до приговора и ареста Виктора в зале суда я понял чем дело кончится. Адвокатом Орехова, подысканным Подрабинеками, был некий рыжий хмырь, который в марте 1988 года втерся ко мне в доверие и украл присланные из США документы по делу к «Литературной газете» (клеветническая статья Ионы Андронова о «Гласности»). Потом этот же хмырь появился в прокуратуре города Жуковский, после разгрома «Гласности» в Кратово. Видимо, в КГБ даже в советское время была то ли острая нехватка кадров, то ли всех диссидентов считали клиническими идиотами. Увидев его в качестве защитника, я сразу же понял, что Виктор получит максимальный срок. Так и произошло.

К счастью, удалось этого рыжего выродка убрать, тем более, что он и не хотел писать кассационную жалобу. Хотя сразу же выяснилось, что экспертиза пистолета была совершенно незаконной. Цитирую свое письмо того времени Юрию Орлову в США:

«Согласно протоколу изъятия, скрепленному подписями понятых, пистолет имел два номерных знака, к нему имелось 7 пуль, он был упакован в бумажный конверт. Позднее в деле фигурирует пистолет с одним номерным знаком, 8 пуль и конверт другого цвета, скрепленный уже не печатью, но «штампом». Очевидным является то — и на это указывают оба адвоката, – что пистолет дважды перепаковывался (кстати, подписи понятых на конверте тем временем исчезли). Что не исключает, конечно, и его возможной починки. Свидетельские показания Виктора Орехова о неисправности пистолета, которые он давал в суде, не приобщены к делу. Протокол суда до сих пор не предоставлен Орехову на ознакомление, ему не дана законная возможность внести в него свои дополнения».

К счастью, тут же мне удалось уговорить защищавшего всех нас первоклассного юриста Андрея Рахмиловича взяться за дело и убедить Орехова, что было даже практически нелегко – он был арестован и было неизвестно где находится, свиданий с ним не давали, что надо срочно заменить адвоката. В результате кассационного рассмотрения у Виктора из трех лет остался год, из которого он половину уже просидел в следственном изоляторе, тем не менее, на полгода был отправлен в колонию под Челябинском, а выйдя на волю пришел работать в «Гласность». Его собственный кооператив был совершенно разорен. Жена его стала настаивать на выезде в США.

Думаю, что на Виктора достаточно тяжелое впечатление произвела случившаяся тогда достаточно гнусная история в правозащитном сообществе. Однажды мне из одной провинциальной организации прислали документ, который от имени Хельсинкской группы рассылали по стране Людмила Алексеева и Лев Пономарев (тогда он был ее заместителем).

Демократическое движение, озабоченное общими вопросами: характером сформировавшейся русской государственности, ее полумонархической конституцией уже было по всей России практически уничтожено, но еще сохранялось, как остатки 80-х годов, множество замечательных местных правозащитных групп, борющихся с произволом властей каждый в своем регионе, защищающих по мере возможности местных жителей. Разосланный им документ был о том, что по всей России создаются «общественно-государственные» правозащитные организации. Это был первый, но достаточно громкий звонок начала новой компании уничтожения теперь уже и правозащитного движения.

Проект предусматривал финансирование этих организаций губернаторами и мэрами, получение от них же помещений, оборудования и даже оплаты технических сотрудников, а правозащитники в благодарность за это (но в сотрудничестве с правоохранительными органами) должны бесстрашно и абсолютно честно, невзирая на лица, всех их критиковать и исправлять их ошибки.

Я никогда не был членом Хельсинкской группы, поэтому с интересом позвонил Сергею Ковалеву и Ларе Богораз и поинтересовался, как они дошли до жизни такой. Но оказалось, что они ничего об этом не знают: Алексеева и Пономарев рассылают этот проект втайне от членов Хельсинкской группы. Я сказал, что и сам готов придти на заседание группы. В результате, собрание Алексеевой пришлось провести, не только я, но и Сергей Адамович пытались объяснить, что «общественно-государственных» организаций (да еще правозащитных) в природе не бывает, что все это превратиться в одних местах в покупку правозащитников, в других — в разделение их на удобных и неудобных с новыми преследованиями для непонятливых. И уж во всех случаях — это будут ширмой, прикрывающей истинное положение дел. Сергей Адамович устало и честно, по обыкновению, рассказывал:

- Стал я депутатом Верховного Совета. И как председатель Комитета по правам человека ездил со всеми делегациями заграницу. А творилось в Советском Союзе всякое, повсюду нас встречали митинги протеста то литовцев, то армян, а главное, – русских. Всюду лозунги о том, что в СССР мало что изменилось. И тогда, как правило, вперед выдвигают меня и говорят – «как это ничто не изменилось, вот Ковалев, где он был раньше, а где теперь».

Провели голосование, с небольшим перевесом добились своего Алексеева и Пономарев — уж очень им хотелось получить кабинеты на Старой площади. Не могу поверить, что они не понимали, что делают. Впрочем и многим другим членам воссозданной Хельсинкской группы хотелось как-то вписаться в новую государственную жизнь России.

Но начались возмущенные письма и звонки из многих организаций, получивших эту директиву, и пришлось Алексеевой и Пономареву устраивать большую конференцию с обсуждением этой идеи. Собственно говоря, она ими и планировалась, но как завершающая, победная. Этого не получилось, мощные и здравомыслящие правозащитные группы Рязани, Нижнего Новгорода, Омска выступили резко против. Выступал, конечно, и я, выступал и уже вновь освободившийся и работавший в «Гласности» Виктор Орехов. Мой доклад пропал, но доклад Виктора случайно уцелел (он помещен ниже). Орехов считал, что все это характерный пример работы КГБ, приводил известные ему аналоги. Раздосадованный Лев Пономарев имел наглость при мне подойти к Виктору и сказать:

- А чего это вы выступаете? Вы думаете мы не знаем, где вы служили?

Это человек, не имевший за душой ничего, кроме кухонных разговоров и митингов во славу Ельцина, смел так говорить с одним из лучших людей России.

Виктору трудно было оставлять в России сына (от первого брака) и мать, он успешно работал в «Гласности», формировал и выступал на шестой конференции «КГБ: вчера, сегодня, завтра», но положение его становилось все опаснее, для КГБ он был изменником, а главное - правозащитный мир «новой» России не имел ничего общего с тем диссидентским, конца 70-х годов, ошеломивший когда-то Виктора абсолютной чистотой и самоотверженностью, готовностью к подвигу и любовью к России, ради которого он и шел на гибель. И Виктор с моей помощью обратился за эмиграционной визой в посольство США.

Перед отъездом Орехов в «Гласность» привел сержанта милиции, которого когда-то сам же уговорил служить. Тот говорил с отчаянием:

- Приходится уходить. Заниматься поборами и подбрасывать наркотики я не хочу, а без этого мои товарищи мне не верят, считают, что я стукач. А я ведь шел в милицию, чтобы помогать людям…

* * *

Французское телевидение недавно показало фильм об Орехове, разыскав его, скрывающегося под чужой фамилией, в США. Показано, как он подрабатывает разнося пиццу по домам, видны его горечь и обида. Виктор — действительно великий русский человек, подлинный герой, но даже то, что было сказано в фильме теми немногими, кто его помнит и к кому (иногда по наивности) обращались французские журналисты, было не вполне справедливо. И все же слава Богу, что хоть такой фильм и книга, хотя бы во Франции все же есть. А в России он, к несчастью, совсем забыт.

Я ездил с французскими документалистами в пермские зоны и они засняли, но, к сожалению, не включили в свой фильм поразительную сцену — на опушке леса из-под снега торчат немногие кресты — могилы погибших здесь заключенных. И при нас из «десятой» зоны выезжает на лошади мусорщик и выливает еще две бочки с помоями на последние еще видные жалкие деревянные памятники.

***

Виктор Орехов. Почему я согласен с С. Григорьянцем.

Я не хочу говорить о том, что думают и что предполагают создатели этой полугосударственной комиссии. Я разберу проект, который и показывает к чему нас ведут члены инициативной группы.
Члены Общественного фонда “Гласность” пришли к твердому убеждению НЕ участвовать в учреждении такой комиссии, но я считаю, что не имею права не высказать свое мнение по столь жизненно важной идее, носящейся в правозащитном движении, а кое-где уже и выполняющейся.

Пункт 1 проекта гласит: “Комиссия – общественно-государственная организация”. Откроем ГК РФ. Статья 48 – Понятие юридического лица. В этой статье такого понятия как – общественно-государственная организация – нет, да и быть не может, т.к. создатели проекта прекрасно понимают, что данная комиссия создается как структурное подразделение мэрии г. Москвы на основании статьи 51 Федерального закона Об общественных объединениях, в которой говорится, что общественно-государственные объединения “… создаются и осуществляют свою деятельность в соответствии с нормативными правовыми актами органов государственной власти.”

Доказательством служит следующее:

Пункт 12 г) проекта: “Состав комиссии утверждается мэром г. Москвы”, а в пункте 17 проекта говорится: “Финансирование работы Аппарата комиссии осуществляется Правительством г. Москвы”. Это не только структурное подразделение мэрии, но и правительственное, управляемое непосредственно Ю М. Лужковым и функционирующее на ему! подотчетные деньги.

Такую комиссию, подчиненную власти, заведомо отдающую этой власти на удушение правозащитное движение, правозащитник создать не может. Эту комиссию может создать явный аппаратчик, прожженый чиновник по согласованию с компетентными органами либо страдающий инфантильностью, т.е. детскостью в рассуждениях.

Поэтому я считаю, что истинные правозащитные организации участвовать не имеют право. Если кто-то лично хочет работать в такой комиссии – путь свободен, но при этом такой человек станет в лучшем случае рядовым чиновником и должен забыть для себя имя правозащитник.

Раньше КГБ вводил в различные правозащитные организации и группы свою агентуру, вербовал ее среди их членов и окружения, чтобы не только знать обстановку и намерения, но и влиять на решения и действия этих организаций и групп, дабы они нанесли власти, чиновникам, наименьший вред. Теперь этого делать не надо, деятельность правозащитников будет оплачиваться властью и, естественно, ею же регулироваться. А на основании пункта 9 проекта и Закона РФ “О государственной тайне”, который упоминается в этом же пункте, частью правозащитной деятельности будет заниматься и выполнять ее ФСБ г. Москвы во главе с генералом Трофимовым. За такую комиссию он будет голосовать двумя руками, тем более, что не надо тайно с кем надо встречаться, т.к. на основании п. 8 проекта “по вопросам своей деятельности…” его “…вправе беспрепятственно посещать…” члены комиссии и привлеченные ею любые лица.

“Яблоко”, членами которого являются такие разные люди как Явлинский, Лукин, Щур и др. не хочет идти на поводу у существующей власти, не хочет с ней сотрудничать, а правозащитники толпой, целыми организациями (инициативную группу представляет ряд организаций) спешат сотрудничать с властью, на счету которой масса нарушений прав человека, законов и Международных соглашений.

 Привлекая в такие комиссии правозащитников, власть заботится прежде всего о своей легитимности, а затем о подчинении и постепенном уничтожении правозащитного движения. Власть явно покупает правозащитников, чтобы потом сказать: “Вместе с нами работают и нас поддерживают известные правозащитники, а против выступают “самозванцы” и “отщепенцы”, своими действиями порочащие Россию.”

Может ли кто-либо представить в таких комиссиях при Ельцине В. Буковского, при губернаторе г. Омска – Ю. Шадрина, при мэре Лужкове – кого-либо из Подрабинеков или А. Марченко, земля ему пухом?

Какие доклады в международные организации пропустит власть? Типа: “Есть отдельные недостатки, но в общем и целом…” Ничего другого за выделенные ею деньги не будет.

Неужели до сих пор не прошла эйфория 1991-92 г.г.? Неужели по прошествии 5 с лишним лет не видно, кто и как правит бал? Создание таких комиссий и выполнение подобных идей привело к тому, что народ стал говорить: “Вот что наделали демократы!” Подобное сотрудничество с властью привело Россию к расстрелу из танков Парламента, к страшным чеченским событиям, к коррупции чиновников от власти, к обнищанию народа и обогащению “демоклатуры”, как прекрасно выразился Буковский, к высочайшей смертности и унижениям в местах лишения свободы (КПЗ, СИЗО, тюрьмах и лагерях), к почти абсолютной вседозволенности работников судебно-правовой системы и ко многому другому, что делается непосредственно под руководством существующей власти.

И еще один вопрос. Кто вел дела на Ковалева, Орлова, Якунина и других правозащитников? Нынешний директор ФСБ по г. Москве и МО А.В. Трофимов, более чем тесно сотрудничающий с Ю. М. Лужковым.

С такой властью ОФ “Гласность”, который я представляю, сотрудничать не имеет ни малейшего желания. Мы от этой власти можем только требовать и требуем соблюдения прав человека, выполнение законов, соответствующих международному праву, соблюдения общечеловеческих принципов с помощью общественности, СМИ и международных организаций.

 С легкой руки инициативной группы уже идут победные отчеты о создании таких комиссий, о проведении конференций, в который, как в Челябинской области, будет участвовать 600-800 правозащитников-делегатов. Сколько же их там всего? По Алексееву А.В. Челябинская область живет в высшей стадии демократии. С таким количеством правозащитников не могут быть нарушены права человека, законы, экология. На каждом судебном процессе там присутствует, видимо, по нескольку правозащитников, а, возможно, там следователи, прокуроры и судьи являются правозащитниками? Пора всем нам ехать туда на учебу. Как все это знакомо, победные реляции, выполнение и перевыполнение планов и ни одного конкретного выигранного до конца правозащитниками Челябинска дела. А на мой взгляд, Челябинскую область давно уже пора посетить комиссиям международных организаций, в том числе и ОБСЕ, потому что года не прошло, как в Челябинск не дали возможности выехать из Москвы для беседы со мной немецкому телевидению.

Я твердо убежден, что от этой власти правозащитники обязаны требовать выполнения ею же изданных законов, а не сотрудничать с ней. Кроме того, пора бы уже серьезно задуматься над вопросом: “А нужна ли нашему народу именно такая власть?”

Источник

Автор книги «Диссидент из КГБ» Николя Жалло (слева)со своим героем Виктором Ореховым, которого он нашел после десяти лет упорных поисков

ehorussia.com

Орехов, Виктор Алексеевич — Википедия

Материал из Википедии — свободной энциклопедии

В Википедии есть статьи о других людях с фамилией Орехов.

Виктор Алексеевич Орехов (р. 1944, Сумы, Украинская ССР) — бывший капитан Пятого управления КГБ СССР, помогавший советским диссидентам.

Биография

Срочную службу проходил в пограничных войсках. Учился в Высшей школе КГБ им. Дзержинского, 2 факультет — разведки и контрразведки, выучил турецкий язык.

Работал в Москворецком районном отделе КГБ в Москве (младший оперуполномоченный, звание — лейтенант). Обслуживал Институт текстильной промышленности, работал с иностранными студентами.

Работал в Московском областном Управлении Пятого управления КГБ (идеологическая контрразведка). В качестве поощрения по службе был отправлен в заграничную командировку, неофициально рассматриваемую как отпуск — сопровождал труппу Большого театра СССР в течение более чем двухмесячных гастролей по Японии.

Арестован в августе 1978 года за предупреждения диссидентов об обысках и арестах, судим военным трибуналом, приговорён к 8 годам лишения свободы (по ст. 260, пункт «а»). Следователем по делу Виктора Орехова был Анатолий Трофимов, впоследствии глава московского УФСБ.

Из материалов уголовного дела:

«В январе 1977 года Орехов предупредил о предстоящем аресте Орлова. В феврале 1977 года предупредил о проведении специальных оперативно-технических мероприятии в отношении Щаранского и о предстоящих обысках у Лавута и других граждан. Орехов, зная, что Морозов имеет отношение к изготовлению и распространению антисоветских листовок, разгласил данные о проведении оперативно-технических мероприятий в отношении Морозова, а также в отношении Гривниной и Сквирского. Получаемые от Орехова сведения Морозов передавал своим единомышленникам».

Отбывал наказание в спецзоне для бывших работников правоохранительных органов в Марийской АССР. Из лагеря писал Председателю КГБ Ю. В. Андропову, члену Политбюро Суслову, Генсеку Брежневу, в «Литературную газету».

Вышел из заключения в 1986 году. Трудился рабочим на фабрике, выступал в перестроечной прессе, был членом Демократического союза. В начале 1990-х занимался мелким бизнесом (пошив одежды). В 1991 году журналист Игорь Гамаюнов опубликовал о нём очерк в «Литературной газете».

В 1995 году вновь арестован за хранение пистолета (официально обвинён в «незаконном хранении оружия») и приговорён к трём годам строгого режима[1][2]. По мнению Орехова, расследованием дела снова руководил бывший шеф Виктора Орехова генерал Анатолий Трофимов. Наказание отбывал в зоне для рецидивистов на Урале. Благодаря активному вмешательству общественности и СМИ (в том числе телепрограмме компании НТВ — передача «Герой дня»), через два года Орехов был выпущен на свободу.[источник?]

11 апреля 1997 года, по соображениям безопасности, Виктор Орехов уехал за границу.[3] В настоящее время проживает в США, где живёт под изменённым именем. Зарабатывает на жизнь развозкой пиццы[3]. По словам интервьюировавших его журналистов, считает, что, начни он жизнь сначала, повторил бы тот же путь.

В 2011 году вышла книга Николя Жалло «Виктор Орехов: Диссидент из КГБ»[4].

Фильмография

Ссылки

Примечания

wikipedia.bio

Орехов, Виктор Алексеевич — Википедия. Что такое Орехов, Виктор Алексеевич

Виктор Алексеевич Орехов (р. 1944, Сумы, Украинская ССР) — бывший капитан Пятого управления КГБ СССР, помогавший советским диссидентам.

Биография

Срочную службу проходил в пограничных войсках. Учился в Высшей школе КГБ им. Дзержинского, 2 факультет — разведки и контрразведки, выучил турецкий язык.

Работал в Москворецком районном отделе КГБ в Москве (младший оперуполномоченный, звание — лейтенант). Обслуживал Институт текстильной промышленности, работал с иностранными студентами.

Работал в Московском областном Управлении Пятого управления КГБ (идеологическая контрразведка). В качестве поощрения по службе был отправлен в заграничную командировку, неофициально рассматриваемую как отпуск — сопровождал труппу Большого театра СССР в течение более чем двухмесячных гастролей по Японии.

Арестован в августе 1978 года за предупреждения диссидентов об обысках и арестах, судим военным трибуналом, приговорён к 8 годам лишения свободы (по ст. 260, пункт «а»). Следователем по делу Виктора Орехова был Анатолий Трофимов, впоследствии глава московского УФСБ.

Из материалов уголовного дела:

«В январе 1977 года Орехов предупредил о предстоящем аресте Орлова. В феврале 1977 года предупредил о проведении специальных оперативно-технических мероприятии в отношении Щаранского и о предстоящих обысках у Лавута и других граждан. Орехов, зная, что Морозов имеет отношение к изготовлению и распространению антисоветских листовок, разгласил данные о проведении оперативно-технических мероприятий в отношении Морозова, а также в отношении Гривниной и Сквирского. Получаемые от Орехова сведения Морозов передавал своим единомышленникам».

Отбывал наказание в спецзоне для бывших работников правоохранительных органов в Марийской АССР. Из лагеря писал Председателю КГБ Ю. В. Андропову, члену Политбюро Суслову, Генсеку Брежневу, в «Литературную газету».

Вышел из заключения в 1986 году. Трудился рабочим на фабрике, выступал в перестроечной прессе, был членом Демократического союза. В начале 1990-х занимался мелким бизнесом (пошив одежды). В 1991 году журналист Игорь Гамаюнов опубликовал о нём очерк в «Литературной газете».

В 1995 году вновь арестован за хранение пистолета (официально обвинён в «незаконном хранении оружия») и приговорён к трём годам строгого режима[1][2]. По мнению Орехова, расследованием дела снова руководил бывший шеф Виктора Орехова генерал Анатолий Трофимов. Наказание отбывал в зоне для рецидивистов на Урале. Благодаря активному вмешательству общественности и СМИ (в том числе телепрограмме компании НТВ — передача «Герой дня»), через два года Орехов был выпущен на свободу.[источник?]

11 апреля 1997 года, по соображениям безопасности, Виктор Орехов уехал за границу.[3] В настоящее время проживает в США, где живёт под изменённым именем. Зарабатывает на жизнь развозкой пиццы[3]. По словам интервьюировавших его журналистов, считает, что начни он жизнь сначала, повторил бы тот же путь.

В 2011 году вышла книга Николя Жалло «Виктор Орехов: Диссидент из КГБ»[4].

Фильмография

Ссылки

Примечания

wiki.bio


Смотрите также